Radu Pandele
Панделе принадлежит к поколению румынских художников, вышедших из уличного искусства после 2015 года и сумевших институционализировать этот опыт, не растеряв его энергии, траектория, характерная для восточноевропейской арт-сцены в целом, где граффити долгое время оставалось единственным доступным каналом визуального высказывания. При этом его работа закономерно встраивается в более широкий, интернациональный разговор об ультрасовременной живописи, впитавшей цифровую визуальную культуру.
Уникальность его художественного высказывания не в изобретении нового приёма, а в отказе разрешить конфликт между рукотворным и сгенерированным, между локальной травмой и глобальной цифровой субъективностью.
↑↑↑↑↑↑↑↑↑↑
Было уже утро понедельника. Он лежал с детьми на ковре. Его длинный ворс щекотал ему затылок. Оба отпрыска, по сути, скакали вокруг него и кидались друг в друга пластиковыми игрушками. Еще вчера он парил в стройном фюзеляже самолета высоко над Атлантическим океаном. Высоко над облаками, между одним и другим. Мобильный был переключен в режим полета. Ты это сказал. Нет, не говорил. Я этого не делал. Делал. Я тебя видел. Не видел. Было. Не было. Препирались всё более плаксивые детские голоски. Воображение модернистов разбивалось об упругие и легкие формы стилизованных животных. Твердый полиуретан был приятен на ощупь, аэродинамическая труба мира скругляла формы и примиряла неживое с органическим. «Бесконечная колонна» возвышалась лишь немного над кронами деревьев. Каждый раз, когда он представлял, что склоняет голову ближе к земле, колонна поднималась выше. Дискорд перевернул в Понивилле всё с ног на голову. В ухоженной симметрии воцарился хаос. Соуловая мелодия сливалась с мягкими формами плавящегося эмментальского сыра, которые постоянно возвращались в его мысли. Пони, благодаря общей дружбе, победили заразу асимметрии. Вопреки злонамеренным промптам, они вместе с детьми спрыгнули с ободранными коленями на другую сторону, где за железной калиткой открывалось сплетение причин и следствий, тенистый свод полезных и сорных деревьев, близкого и далекого. Шорох в подлеске был для них загадкой, так же как искусство является Итакой, зеленой вечностью безо всяких чудес. Из дремоты его вырвал плач и слюна, стекающая из уголка рта.
Эта игра с масштабом дезориентирует зрителя. Мы смотрим на мир глазами Бога, наблюдая, как крошечные отряды SWAT штурмуют монументальную плоть, словно неизведанный ландшафт. Де Врис буквализирует концепцию столкновения с неведомым, превращая хтоническое чудовище в объект полицейского контроля и бюрократического усмирения.
Де Врис берет наш привычный, безопасный быт и впихивает в него неконтролируемый животный ужас. Без морализаторства и лишних соплей. Это дискомфортно, странно, но это полезные штуки для прочистки мозгов. Идеальный диагноз нашему времени: мы живем в красивой пластиковой иллюзии и пытаемся контролировать хаос крошечными игрушечными дубинками.
Louisa Gagliardi 2019
Скажу честно: аэрограф и пвх вообще не моя территория. Слишком гладко, слишком вылизано, слишком близко к эстетике рендера и рекламы. Я люблю, когда материал сопротивляется. Но здесь меня зацепило не как, а что. Эти сюжеты работают глубже техники.
Ее работы очень точное попадание в сегодняшнее ощущение субъекта.
Spencer Longo, After School (2019)
Зацепился взглядом за эту работу Спенсера Лонго. На первый взгляд обычный ассамбляж из упаковочного картона, но по факту очень точная эпитафия нашей «экранной» повседневности.
Лонго берет коробку от телевизора Westinghouse и превращает её в палимпсест. Здесь всё работает на идею деконструкции интерфейса.
Для меня это работа о тревоге. Ощущение, что за мерцающим экраном пустота, а всё наше визуальное наследие лишь набор слоев на старой коробке. Очень сдержанное, но неуютное высказывание о капиталистическом реализме в его финальной стадии.
Justin Chance
Честно говоря, меня сложно удивить текстилем в галереях его сейчас стало слишком много, и часто это просто красивое рукоделие. Но Джастин делает вещи, от которых реально трудно оторваться.
Смотришь на его работы и ловишь странное ощущение: кажется, что перед тобой битый файл, глитч, размытый джипег. Присматриваешься а это шерсть. Мокрое валяние. Он буквально сбивает волокна так, что картинка теряет резкость, превращаясь в цветной шум.
Это работает на каком-то физическом уровне. Вроде бы перед тобой квилт, стеганое одеяло символ уюта, защиты, чего-то домашнего. Но Ченс зашивает туда тексты, обрывки фраз и совсем не уютные смыслы. Получается такая мягкая форма с очень жестким содержанием.
Stine Deja
GRAVE MATTERS
О чем это? Дея исследует феномен «грифботов» (griefbots). Это ИИ-технология, позволяющая общаться с цифровыми копиями умерших. Своего рода софт для скорби.
Главные объекты в зале гробы. Их можно (и нужно) открывать. Внутри вместо тел экраны. Лица на них словно после цифрового вскрытия: размытые, пересвеченные, но с пугающе теплыми глазами. Они смотрят на тебя из-под крышки, застрявшие в бесконечном цикле симуляции жизни.
Очень сильная метафора про наше будущее. К 2070 году мертвых профилей в соцсетях будет больше, чем живых пользователей. Мы превращаемся в данные.
Но больше всего цепляет деталь: провода, вьющиеся между гробами. Они напоминают, что эти «цифровые усопшие», готовые вечно принимать нашу скорбь, всё-таки зависят от розетки. Их вечную жизнь можно просто выключить.
Allen-Golder Carpenter at Derosia
Меня зацепило, как Карпентер работает с отказом от прямого высказывания. Здесь нет сообщений в привычном смысле есть пространство сомнения, в которое ты постепенно втягиваешься. Работы словно требуют от зрителя соавторства: ты не смотришь, а собираешь смысл из пауз, расстояний, неловкостей формы. В какой-то момент начинаешь ловить себя на том, что смотришь не столько на объекты, сколько на собственную попытку их понять.
Asger Dybvad Larsen
Я часто задумываюсь, почему в мире, где Midjourney генерирует безупречные холсты за секунды, я всё ещё завороженно смотрю на грубо сшитые куски ткани. Мы так устали от идеальных пикселей, что ищем спасения в этой «грязной», честной материальности, где картина не боится показать свою изнанку (буквально).
Для меня это идеальный пример того, как оставаться актуальным, используя инструменты столетней давности.
Давно наблюдаю за творчеством Мартины Грлич, и, честно говоря, это один из самых убедительных примеров «спектрального реализма» сегодня.
На первый взгляд, это похоже на Герхарда Рихтера с его фирменным размытием. Но если Рихтер стирал изображение, чтобы уйти от идеологии, то Грлич делает ровно наоборот - она занимается в каком то смысле археологией.
Наткнулся на проект MYTHS FROM SMOLDERING SKIES (коллаб Jung Min Lee, Mattia Ragni, Sir Taki и Leilei Wu для конкурса LIMBO) и, честно говоря, завис. Это тот случай, когда архитектурная подача превращается в чистый визуальный манифест.
Если коротко: это очень красиво и очень страшно.
Это отличный пример того, что в современном CGI важен не фотореализм, а гиперреализм чувств. Мы верим этому изображению не потому, что оно похоже на фото, а потому что оно вызывает тревогу.
Саша Фишман
Честно говоря, работы Фишман вызывают у меня почти физиологический отклик. Это тот редкий случай, когда искусство работает на уровне рефлексов, минуя интеллект.
Смотрю на её скульптуры и попадаю в ловушку тактильного обмана. Глаз считывает эту глянцевую влажность, эти «слизистые» фактуры и посылает сигнал: это живое, это органика. Но тут же включается холодный анализ: передо мной синтетика, силикон, чистая химия.
Именно в этом зазоре между «хочется потрогать» и «страшно заразиться» и рождается вся магия её искусства. Фишман не просто лепит формы — она эстетизирует саму идею мутации. Для меня её объекты — это идеальные портреты нашего времени: токсичные, искусственные, но пугающе притягательные в своей чужеродной красоте.
Знакомо это чувство, когда собственный разум становится тесной комнатой без окон? София Синибальди в своей работе «You’re So In Your Head» визуализировала то, что мы все чувствуем, но редко можем объяснить.
Это манифест нашего поколения, живущего в цифровой изоляции. Здесь нет классической красоты, но есть пугающая честность. Технически работа балансирует между гиперреализмом и распадом формы - идеальная метафора того, как реальность размывается, когда мы застреваем в голове.
Для меня эта работа - про «новую искренность». Это попытка картографировать тревогу и придать форму тому шуму, который звучит у нас внутри.
+2
