Четвёртый день в Венеции Разделавшись с Джардини и Арсеналом, переместился в город. Из лучшего. Амоако Боафо в Palazzo Grimani. Один из лучших портретистов нашего времени, пишущий лица африканцев пальцами, на этот раз вплёл в свои работы венецианские краски, орнаменты и вышивку. Всё это — в интерьерах ренессансного дворца семьи дожа. Выставка подготовлена галереей Gagosian. AMA. Новый центр современного искусства тоже связан с именем Ларри Гагосяна — он друг и поставщик работ для коллекции. В его честь назван бар Larry’s, оформленный Шаханом Миносяном, — он работает только во время специальных событий, но интерьер посмотреть можно и в обычный визит. Локация — бывшая мыловаренная фабрика, идеально переделанная под показ искусства. Из имён — Дженни Савилл, Эд Рушей, Чарлз Рэй и другие звёзды. Helter Skelter в Fondazione Prada. Совместная выставка Ричарда Принса и Артура Джафы. Оба апроприируют чужие образы — чаще всего из поп-культуры и медиа — чтобы поместить их в новый контекст или обнажить скрытые смыслы. У Принса запоминается образ радостных отдыхающих на пляже на фоне апокалиптического огня. У Джафы — переснятый финал «Таксиста» Скорсезе: выясняется, что по сценарию сутенёр малолетней проститутки (Джоди Фостер) и её клиенты были чёрными, а белый ветеран Вьетнама (Роберт Де Ниро) фактически их линчевал. Продюсеры уговорили Скорсезе убрать расовое измерение, заменив чёрных персонажей белыми. Джафа снимает финал так, как он был написан — ничего не смягчая. Неофициальный павильон Беларуси. Команда Белорусского свободного театра превращает пространство церкви Сан-Джованни-Евангелиста в территорию авторитаризма, цензуры и тотальной слежки. Исповедальня с камерой распознавания лиц, огромный крест из камер наблюдения, шар из запрещённых книг, запах тюремных коридоров. Воспоминания политзаключённых читают Джуд Лоу, Джиллиан Андерсон, Стивен Фрай, Джоанна Ламли. Эрвин Вурм в Palazzo Fortuny. Посреди старинных готических стен, зеркал и люстр дутые, сжимающиеся и скручивающиеся формы Вурма заставляют зрителя задаться философским вопросом: в мире, где нас постоянно просят «принять позу» (в соцсетях или обществе), что остается от нас, когда эта поза исчезает?