Дмитрий Галковский

Автобиографические фрагменты «Бесконечного тупика». Примечание 310 310. Примечание к прим. №299 Как тут не вспомнить одного из героев рассказа Бабеля «Карл-Янкель» Бабель — мой любимый советский писатель. Вот какой была бы советская культура, если бы не органическая неспособность евреев господствовать (не просто управлять, а властвовать) (прим. 317). Главка «Иваны» из «Конармии». Холодно и злобно, очень узко, но взгляд правильный, верный. Бабель зацепил основу языка. Иван Акинфиев купается в русском языке, барахтается на нагретом солнцем мелководье. Каждое слово сочно, масляно. Акинфиев, развалясь в мерно покачивающейся телеге, говорит своей обречённо сгорбившейся за вожжами жертве — своему тёзке, дьякону Ивану Аггееву: Вань, а Вань… Большую ты, Вань, промашку дал. Тебе бы имени моего ужаснуться, а ты в мою телегу сел. Ну, если мог ты ещё прыгать, покеле меня не встренул, так теперь надругаюсь я над тобой, Вань, как пить дать, надругаюсь… Это, по словам Бабеля, «нескончаемое бормотание» продолжается сутками: Акинфиев, измываясь над жертвой, постоянно стреляет над ухом Аггеева из револьвера, заставляет лечить себе сифилис. Дьякон, этот высший расовый тип, с «громадой лысеющего черепа», пытается по-русски сопротивляться, прижимается к Богу. Но в этом мире Бог распят. Аггееву никак не удаётся заслониться Богом, и его сдувает гнилой ветер разлагающегося языка. Аггеев говорит: Меня высший суд судить будет. Ты надо мной, Иван, не поставлен Но мир рухнул: — Теперь кажный кажного судит, — перебил кучер со второй телеги, похожий на бойкого горбуна. — И на смерть присуждает, очень просто… — Или того лучше, — произнёс Аггеев и выпрямился, — убей меня, Иван. — Не балуй, дьякон, — подошёл к нему Коротков… — Ты понимай, с каким человеком едешь. Другой пришил бы тебя, как утку, и не крякнул (прим. 320), а он правду из тебя удит и учит тебя (прим. 331), расстригу… На Западе преступление совершается молча, а здесь сам процесс преступления обговаривается, юродски обыгрывается, ловко поворачивается в мозгу убийцы при помощи филологических рычагов. Русское преступление словесно (прим. 335). Слово — преступление. Преступление Раскольникова начинается с написания статьи. Как Достоевский смог найти всему «этому» СЛОВО — «проба»! Раскольников идёт на «пробу». Это проба языка. Убийце в «Преступлении и наказании» явно не хватает диалога с жертвой. Поэтому он так и летит на огонёк беседы с заместителем жертвы — Порфирием Петровичем. Русское убийство вполне морально. Убийца, убивающий свою жертву, морализирует, доказывает ей, что убийство в конечном счёте совершается для её же пользы. И русский палач, как Пьер из «Приглашения на казнь», очень нежен, раним, зависим от своей жертвы, с которой он вступил в бесконечный морализирующий диалог. Подробнее: https://teletype.in/@galkovskyland/16IVPCvB_ze #Автобиографическиефрагменты