Случай вспомнился из юности. Я заканчивал колледж культуры в начале девяностых, еще до прихода к вере и к Богу. И очень много ругался матом тогда. А в общежитие к нам пришла работать новый комендант, милая интеллигентная женщина, разительно отличающаяся в этом смысле от всех своих предшественников. И вот, вышли мы с друзьями на лестничную клетку покурить. Стоим, общаемся. И не ругаемся матом, а — разговариваем на нем. Не заметили, как снизу по лестнице поднималась наша новая комендантша. Когда увидели, конечно, материться перестали. Но она успела услышать достаточно. До сих пор помню, как она подошла ко мне, худенькая, в очках, уже немолодая. Посмотрела мне в глаза с таким лицом, будто у нее острая зубная боль. И говорит: «Саша, вы такой красивый, такой умный и добрый юноша. Зачем вы так страшно пачкаете свой замечательный язык? Я ведь знаю, как хорошо и тонко вы умеете вести беседу. Для чего вам эта грязь? Вы ведь совсем не такой». Я стоял, и не знал что ей ответить. Так и промолчал, глупо улыбаясь. Это был первый в моей жизни случай, когда в ответ на претензию по поводу матерщины я не отмахнулся, не ответил агрессивно или остроумно, а просто молчал и понимал, что разумного ответа у меня нет. Возможно, потому, что это также был и первый случай, когда меня не пытались грубо заткнуть или одернуть в подобной ситуации. А говорили с любовью и заботой именно — обо мне, о том, что моя ругань меня же самого пачкает. Это было очень неожиданно и действенно. Не скажу, что я после этого в одночасье бросил материться. Но запомнил этот случай на всю жизнь Александр Ткаченко