Цитируя знаменитые слова Мити Карамазова, нередко упускают из виду сущностно (если не сказать — жизненно) важный момент. Речь, конечно, о размышлениях по поводу красоты: «Красота — это страшная и ужасная вещь! <…> иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы». Во-первых, не стоит забывать, что мысль вложена в уста героя, переживающего глубокий внутренний разлад. Отсюда во-вторых: его мысль перед нами собственно и обнажает эту духовную катастрофу, причем не только Митину. Ведь двойственность на самом деле свойственна не красоте, а людям. Это двойственность падшей человеческой души, которая сама искажена и искажает красоту. Вообще для всей русской культуры, начиная с «Повести временных лет», категория красоты — одна из основополагающих. Она была важнейшей и для Пушкина, и для Толстого. И для Достоевского, конечно. Он все время об этом размышляет. И для него в красоте двойственности нет. Как нет и абстрактности — это не некая «красота в вакууме». В черновиках к «Бесам» Федор Михайлович пишет: «Мир спасает Красота Христова» (именно так — спасает, а не станет, как считали ранее из-за неточной «расшифровки» его почерка). В исследуемой Достоевским драме двойственности человека, кстати, очевидна перекличка с Данте, который предупреждает: да, любовь «движет солнце и светила», но, если любовь ошибается в объекте или не знает меры, итог может быть страшным. 💬 Владимир Легойда @vladimirlegoyda Это — колонка главного редактора из журнала «Фома» № 06 (278) июнь 2026