Без идеологии, без цели, без жалости Девятнадцатилетний парень из немецкого Трира создал два онлайн-сообщества и вербовал подростков в разных странах. Не для войны, не для секты, не для какой-то идеи – просто для того, чтобы ломать чужие жизни. Он искал в соцсетях и на игровых платформах уязвимых ребят, входил в доверие, а дальше методично подталкивал их к членовредительству, унижениям, нападениям на других людей. Среди его «проектов» оказался и российский школьник, который в декабре 2025 года напал с ножом на одноклассника в подмосковной школе. Это не террористическая ячейка в привычном понимании. У этого человека нет манифеста, нет партии, нет войны, которую он ведёт. Есть только интерес наблюдать, как далеко можно довести другого человека, если делать это медленно и грамотно. Такое явление сложнее классифицировать – а значит, сложнее и остановить. С организованным терроризмом бороться проще, потому что у него есть структура: лидеры, идеология, деньги, каналы связи. Систему можно вскрыть, ячейку – обезглавить, пропаганду – разоблачить. А что делать с одиночкой, у которого нет цели, кроме самого процесса разрушения? Он не готовит теракт по заказу и не борется за территорию. Он развлекается. И поэтому его почти невозможно вычислить заранее – никакой аналитик не найдёт закономерность там, где нет логики, кроме желания почувствовать власть над чужой судьбой. Убеждён: бороться нужно не только с ним, но и с той пустотой, в которую он метит. Такие вербовщики не создают уязвимость – они её находят. Ищут ребёнка, у которого нет опоры: дома тихо, в школе не замечают, в компании не принимают. Ищут того, кто сидит вечерами один с телефоном и готов разговаривать с кем угодно, лишь бы разговаривать. Профилактика здесь – это не запрет гаджетов и не лекции об опасностях интернета. Это вещь гораздо более простая и гораздо более трудная: не оставлять детей одних с их тревогами. Ребёнок должен точно знать, к кому он может прийти в три часа ночи, если ему плохо, и что его не отругают за то, что он вообще заговорил об этом. Не пристыдят, не отмахнутся, не скажут «перерастёшь». Разговор о суициде, о самоповреждении, о странном «друге из интернета» не должен становиться темой, за которую наказывают молчанием или криком. Именно молчание – самое опасное, что может поселиться в семье, где растёт подросток. В школе действует тот же принцип: учитель, который видит, что ребёнок изменился – замкнулся, стал резким, странно шутит о смерти, – должен иметь и право, и привычку сказать об этом вслух, не боясь «перегнуть». Классному руководителю сегодня нужно не меньше внимания к эмоциональному состоянию класса, чем к успеваемости. Никакая спецслужба не заменит родителя, который вовремя спросил «что случилось?» и дождался честного ответа. Найти конкретного вербовщика – задача профессионалов. Но не отдать ему подростка, у которого просто не было к кому обратиться, – это задача каждого взрослого рядом с ребёнком.