Три рычага влияния инфодрона: страх, жажда выплеснуть злобу и голод по новизне По способу применения инфодроны можно разделить на два типа, и различие это не только количественное, но и структурное. Разовый инфодрон, «камикадзе», – это человек, чей публичный акт рассчитан на однократный эффект: заявление, переход. Таковы, например, перебежчики из УПЦ в «ПЦУ»: о них поговорили и забыли, но за собой каждый увёл какую-то часть людей – и погубил свою душу, и души тех, кто пошёл за ним. Многоразовый инфодрон, такие как те же перебежчики и карьеристы в епископском сане, действует иначе: он регулярно вбрасывает ту или иную информацию, и кто-то ему верит, принимая её и губя тем самым свою душу. Почему многоразовому нужно повторение, а не хватает одного удара, становится понятно, если приглядеться к самому механизму мірской печали как инструмента управления – и здесь важно увидеть, что рычагов у неё не один, а по меньшей мере три. Первый рычаг – страх. Мірская печаль начинается с посева тревоги: инфодрон не создаёт уязвимость с нуля, а нащупывает и усиливает уже имеющуюся – страх оказаться «предателем», страх быть исключённым из круга, который казался надёжным. Это в точности та печаль, которую свт. Феофан Затворник называет печалью «из-за потерь славы, чести, имущества, расстройства житейских или гражданских дел» – печалью о мірском, даже если она облекается в религиозные слова. Но у мірской печали есть и другая сторона, не менее действенная, – не только страх что-то потерять, но и уже накопленное раздражение, обида, глухое недовольство жизнью, которому человек не может найти законный выход. Инфодрон предлагает ему не столько новую информацию, сколько повод – оправданную, как бы благочестивую мишень, на которую можно наконец выплеснуть то, что копилось внутри без разрешения. Это и есть механизм подмены покаянной скорби раздражительностью, о которой прп. Ефрем Сирин говорит прямо: «раздражительность есть страсть наглая и бесстыдная, за которой следует печаль», – то есть не человек сначала опечалился о грехе и от этого смирился, а наоборот: сначала вскипело раздражение, и лишь затем оно ищет себе печальный повод, чтобы оправдаться. Инфодрон в этой роли не только информирует, но и даёт индульгенцию на уже готовую злость: вот тебе виновный, вот тебе те самые «Каин и Исав» – те, кто, по слову Златоуста, печалятся о чужой славе и потому завидуют, – только теперь роль обвинителя достаётся адепту инфодрона, а обвиняемым становится тот, на кого ему указал инфодрон. Облегчение наступает мгновенно, потому что желчь наконец нашла адресата; но облегчение это ложное, потому что оно не сокрушает сердце, а, напротив, укрепляет его в самооправдании – человек уходит с чужого поста осуждения довольным собой, а не сокрушённым. Третий рычаг – не менее коварный, потому что кажется вовсе невинным, – сам голод по новизне, потребность в постоянном притоке информации ради самого притока, безотносительно к её содержанию. Современный человек привык к непрерывному потоку сообщений и тяжело переносит паузу, тишину, неведение – а инфодрон именно эту жажду и утоляет, предлагая не столько истину, сколько сам факт новости, свежий повод для реакции. Здесь спрос встречается со спросом: аудитория, приученная к постоянной стимуляции, сама требует новых поводов не меньше, чем инфодрон нуждается в их поставке, – и оттого цикл замыкается уже не только волей манипулятора, но и встречным желанием тех, кем он манипулирует. Все три рычага сходятся в одном и том же движении: тревога, обида или голод по новизне сужают мышление до немедленной реакции, а затем предлагается готовое действие как единственный выход – присоединиться, осудить, поделиться, отказаться, промолчать, – любое действие, снимающее внутреннее напряжение ценой собственной воли человека. Именно здесь и происходит превращение – не важно, что именно послужило спусковым крючком, страх, злость или скука, – в покорность: не потому что человек убеждён, а потому что он устал терпеть внутреннее напряжение и рад любому облегчению.