Достоевский клуб

ВРЕМЯ ВЕЛИКИХ ИДЕЙ ПРОШЛО? За последние пятнадцать лет (2010–2025) характер вооружённых конфликтов претерпел качественную трансформацию. Если XX век был эпохой мессианских проектов — построения коммунизма, расового тысячелетнего рейха, либерального «конца истории» или антиколониального «нового человека», — то нынешние войны почти полностью лишены утопического измерения. Они стали реактивными. Это не войны за будущее. Это войны за возвращение прошлого, за исправление «исторической несправедливости», за защиту «своего» от угрозы исчезновения. Великая идея уступила место великой обиде и великому страху. Эмпирическая картина Анализ крупнейших конфликтов периода — от Сирии (2011) и Ливии (2011) до полномасштабной российско-украинской войны (2022), второй карабахской войны (2020), йеменской войны, суданского столкновения (2023) и эскалации в Газе (2023) — выявляет устойчивый паттерн [Kaldor, 2012; Münkler, 2005]. Официальная риторика всех основных участников (государств и негосударственных акторов) почти исключительно строится вокруг следующих нарративов: Превентивная самооборона («если не ударим мы — ударят по нам»); Борьба с терроризмом (универсальная легитимация после 2001 года); Защита соотечественников/единоверцев; Восстановление территориальной целостности; Исправление исторической несправедливости («это наши земли», «нас угнетали веками»); Защита идентичности от разрушительного внешнего влияния (будь то «западный декаданс», «глобалистский либерализм» или «шиитская экспансия»). Даже когда стороны апеллируют к «демократии» или «традиционным ценностям», это почти всегда оборонительная, а не наступательная идеология. Не «мы несём светлое будущее человечеству», а «мы защищаем то, что у нас осталось, от тех, кто хочет это уничтожить». Реактивная природа современных идеологий Даже идеологический компонент современных конфликтов носит преимущественно реактивный характер [Fukuyama, 2018]. 1. Столкновение моделей мироустройства (либеральный глобальный порядок vs многополярный суверенитет) сегодня формулируется не как создание нового, а как сопротивление навязыванию чужой модели. 2. Религиозный фундаментализм (ИГИЛ*, ХАМАС, «Братья-мусульмане»* в разных формах) — это реакция на секуляризацию, колониальное унижение и культурную дезориентацию. 3. Этнонационализм и исторический реваншизм (Азербайджан, Россия, Турция, Эфиопия, различные курдские и палестинские движения) почти всегда строится на нарративе «восстановления справедливости» и «возвращения утраченного». 4. Постколониальный ресентимент в Сахеле и шире — классический пример политики обиды, где настоящее объясняется исключительно преступлениями прошлого. Как точно заметил Фрэнсис Фукуяма, в XXI веке на первый план вышел thymos — жажда признания и ressentiment — накопленная историческая обида. Именно они, а не универсалистские проекты переустройства мира, стали главными топливом конфликтов [Fukuyama, 2018]. продолжение ниже