Der Immigrant ✔

Да, действительно, я могу вспомнить Охотный ряд, а также свою мастерскую, где мы 30 лет встречались с друзьями, но для меня, честно говоря, этого недостаточно, чтобы я купил билет и поехал туда. И тем более чтобы я жил там. Почему? Потому что я сейчас понял, что я действительно не жил в России, не жил в Советском Союзе – я жил в своей мастерской, как в других мастерских и квартирах жили мои друзья. Конечно, европеец немедленно скажет: «Подождите, но вы ходили, наверное, на лыжах, ездили за город и видели покосившийся забор и березку за ним?» Я имею в виду не пошлости, а беру то, что хватает за сердце, трогает до слез. Но я не могу вспомнить ничего, трогающего до слез. Все до такой степени тоталь- но и окончательно выжжено, что я не то что не помню – помню я все очень хорошо, – но эта память не обладает магнетизмом, который нужен, чтобы можно было вернуться. Читая внимательно тексты эмигрантов первой волны, ты узнаешь это «детское место», которое неизменно болит. Как правило, это беготня в штанишках возле какой-то реки, или какая-то аллея, или еще что-то в этом роде – т. е. там, где что-то зацепило так, что всегда болит. Честно го- воря, я не могу вспомнить ну просто ничего, что у меня вызывало бы боль. Это непостижимо для Запада. Б.Г.: Это можно понять, хотя нельзя универсализировать. И.К.: Рассматривать как личный опыт, да? Б.Г.: Я думаю, что это твой опыт, но я не думаю, что это опыт всех, кто был в оппозиции, скажем так. И.К.: Но помилуй – в оппозиции к чему? Это только с точки зрения Запада существуют плохие стороны жизни этой страны и параллельно, само собой разумеется, существуют хорошие стороны. Любой человек как бы органически находится в оппозиции к плохому, но хорошее, с точки зре- ния Запада, многократно превышает плохое, а именно: Родина, земля, язык, культура, близкие и целый ряд других компонентов, которые превосходят масштаб любого негодяя, на время захватившего все это. Б.Г.: Хорошо, но если ты утверждаешь, грубо говоря, что в России нет ничего хорошего, то не означает ли это, что Россия представляет собой постоянную и неизменную опасность для себя самой, для людей, которые в ней живут, и для окружающего мира – вне зависимости от того, какой режим там существует? И.К.: Да, я так думаю. Я приписываю ей эти свойства имманентно. Все эти дворянские гнезда, эти аллеи вокруг покосившегося мезонина и прочее – это те самые зоны человеческого обитания, которые потом болят, заставляют вернуться к покосившемуся забору и т. д. Ты знаешь, что многие эмигранты возвращались слушать стук падающего яблока, и когда их встречал красноармеец и тащил на расстрел, то они не совсем понимали, как белое платье мамы связано с этим сапогом и звуком щелкнувшего затвора. Б.Г.: Так было, есть и будет? И.К.: Да, конечно. Думаю, что да. Повторяю, что у нас всех был этот остров – наши мастерские, которые по неизвестным причинам не раздавили тем же самым сапогом – по случайности какой-то. Но это ничего не значит: я знаю, что этот остров держался в воздухе и каждую минуту мог быть уничтожен".