Продолжаю рассказ про «Мистическое Рождество» Сандро Боттичелли. На первый взгляд перед нами знакомый сюжет Рождества Христова. Мария склоняется перед младенцем, рядом находится Иосиф, пастухи и волхвы приходят поклониться Христу. Но композиция устроена очень необычно. Фигуры не подчиняются единому реалистическому пространству так строго, как мы ожидаем от искусства Возрождения. Мария непропорционально велика по сравнению с окружающими персонажами, что напоминает средневековый принцип иерархического масштаба, когда размер фигуры определяется не её реальным положением в пространстве, а её духовной значимостью. Наверху происходит ещё более странная сцена. Двенадцать ангелов кружатся в небесах, держа оливковые ветви. Внизу ангелы обнимают людей, а маленькие демоны пытаются скрыться в расщелинах земли. Рождество превращается в видение будущего спасения человечества. Сам Боттичелли оставил наверху картины греческую надпись, связывающую произведение с тревогами Италии около 1500 года и с образами Откровения Иоанна Богослова. Поэтому в одной картине соединяются начало и конец христианской истории: рождение Христа и ожидание окончательной победы над злом. Отсюда и демоны, которые исчезают под землёй. Христос только родился, но зрителю уже показывают последствия его будущей победы. Именно поэтому произведение называют «Мистическим Рождеством». Особенно интересно сравнить его с ранним Боттичелли. Художник, который когда-то создавал почти невесомый мир «Весны» и «Рождения Венеры», теперь сознательно обращается к более архаичному художественному языку. Перспектива становится менее важной, масштаб фигур — символическим, пространство — условным. Средневековые принципы, от которых Ренессанс вроде бы должен был уйти, неожиданно возвращаются. Но это не означает, что Боттичелли внезапно «разучился» писать по-ренессансному. Скорее перед нами сознательная перемена художественного языка, вызванная духовным кризисом. Когда задача картины передать пророчество, страх, надежду на спасение и ощущение приближающегося конца времён, идеально рациональное пространство оказывается ему просто не нужно.