Набережная им.детей Лейтенанта Шмидта Живу я, граждане, на свете давно, но всё никак не могу привыкнуть к тому, как у нас некоторые личности устраиваются. Вроде и не богачи, и не герои труда, а всё у них — и вид важный, и разговор значительный, и походка такая, будто они только что с набережной сошли… не простой, а самой что ни на есть — детей лейтенанта Шмидта. Вот иду я как-то по набережной. День солнечный, ветерок с реки, граждане гуляют — кто с мороженым, кто с мыслями. И вдруг вижу — стоят двое. Один — худощавый, с выражением лица, будто он сейчас финансовую реформу проведёт. Другой — попроще, но глазки бегают, как будто он уже что-то провёл, да не туда. Подхожу ближе — гляжу: знакомые лица. Да это ж, думаю, Михаил Самуэльевич и Шура Балаганов собственной персоной. Те самые, что по родству — дети одного и того же лейтенанта, хотя, как известно, родство у них весьма обширное и, можно сказать, общегосударственное. Стоят они, значит, у перил и рассуждают. — Набережная, — говорит Михаил Самуэльевич, — место стратегическое. Здесь, Шура, чувствуется поток. — Какой поток? — спрашивает Шура, подозрительно оглядывая прохожих. — Финансовый, — говорит Михаил Самуэльевич тихо, но с убеждением. — Люди гуляют, расслаблены, бдительность снижена. Самое время для… культурного взаимодействия. Шура сразу оживился: — Это как в прошлый раз, когда ты был племянником капитана дальнего плавания? — Не капитана, а контр-адмирала, — поправляет Михаил Самуэльевич строго. — И не племянником, а двоюродным сыном по материнской линии. — А, — говорит Шура, — ну тогда понятно, почему нас чуть не побили. Михаил Самуэльевич вздохнул: — Шура, ты не чувствуешь масштаба. Здесь надо действовать тонко. Набережная требует интеллигентного подхода. И тут, как назло, проходит мимо гражданин в шляпе, с тростью и с таким видом, будто он сам себе зарплату платит. Михаил Самуэльевич мгновенно преобразился. Спина выпрямилась, взгляд стал трагическим. — Простите, — говорит он, — вы не родственник ли покойного лейтенанта Шмидта? Гражданин остановился, посмотрел сначала на одного, потом на другого, потом снова на одного. — Нет, — говорит, — не родственник. — Жаль, — вздыхает Михаил Самуэльевич. — А мы вот… дети. Шура кивает с чувством: — Прямые. Гражданин, видно, человек опытный. Он тростью постучал, прищурился и говорит: — Детей у него, насколько я помню, было не так много. — Это потому что вы не в курсе семейных обстоятельств, — мягко объясняет Михаил Самуэльевич. — История сложная, почти драматическая. — Даже трагическая, — добавляет Шура, на всякий случай. Гражданин посмотрел ещё раз, вздохнул и пошёл дальше, не оставив ни копейки. Шура сразу расстроился: — Не верит народ. Совсем не верит. — Потому что ты, Шура, подходишь к делу без системы, — говорит Михаил Самуэльевич. — Надо работать над образом. Набережная — это не базар. Здесь требуется стиль. Они постояли ещё немного, посмотрели на воду, где, между прочим, ничего финансового не наблюдалось. Потом Шура говорит: — Может, ну её, эту набережную? Пойдём лучше в столовую. Михаил Самуэльевич подумал, посмотрел вдаль, где гуляли обеспеченные граждане, и вздохнул: — Ладно, Шура. Сегодня набережная не готова к нашим возможностям. И пошли они прочь — дети лейтенанта Шмидта, люди с большой родословной и ещё более широкими планами. А набережная осталась. Стоит себе, как стояла. И, между прочим, без всякого финансового потока.