👆начало👆 Она не смотрела ему в глаза. Смотрела чуть в сторону, давая словам повиснуть в воздухе, звенеть тихим набатом. Она намекала на самое больное, на главный нерв: предательство. Не политическое, а сакральное. Продажу не территории, а веры. Владыка Ириней замер. Он прекрасно понял, на что она намекала. На ту самую экклезиологическую шизофрению, когда Церковь, с одной стороны, клеймит ересь, а с другой — её официальные представители ведут с еретиками дружеские диалоги, подписывают документы в Гаване, пьют кофе. Он молчал, и в его молчании бушевала целая буря. Буря праведного гнева, смешанного с осторожностью дипломата, который чует ловушку. И тогда Иустина нанесла второй удар. Напомнила об условии объединения РПЦЗ с РПЦ: отказе от экуменизма. И о том, что это условие было похоронено в недрах ОВЦС, превратившегося в машину по производству «сдержанной озабоченности». Это было уже не намеком. Это было обвинением. Прямым и неопровержимым. Владыка Ириней вздохнул. Этот вздох был похож на стон — стон человека, который годами носил в себе эту боль, эту нестыковку, и вот кто-то пришёл и назвал всё своими именами. Не церковный диссидент, не маргинальный публицист. А представитель тех самых «структур», которые обычно предпочитают знать и молчать. И он ответил. Теоретически, сухо, с оговорками. Да, РПЦЗ могла бы взять на себя окормление всех зарубежных приходов МП. (Кроме Африки — это отдельная, специфическая миссия.) Но только по просьбе Синода РПЦ. И тут же — главное препятствие: ответственность. Войдя в Синод РПЦ, зарубежные архиереи теряли бы свой главный козырь — автономию, право критиковать, быть «чистыми». Они превратились бы в соавторов решений, которые, возможно, претили бы их совести. Они не могли бы, как он выразился, «просто поднимать руки за заранее подготовленные кем-то решения». Именно этого Иустина и ждала. «Именно для этого они и нужны, владыка! — сказала она, и в её голосе впервые прорвалась та самая горячая, фанатичная вера, которую она обычно прятала под льдом профессионализма. — Чтобы вернуть обсуждение! Чтобы прекратить этот «одобрямс»! Чтобы голос Церкви, а не голос чиновника, звучал в решениях!» Она просила его обсудить это с митрополитом Николаем, главой РПЦЗ. От этого, сказала она, зависит будущее ОВЦС. И задала последний, главный вопрос, ради которого всё и затевалось: «Если РПЦЗ возьмёт на себя функции ОВЦС, разорвёт ли она связи РПЦ с Ватиканом?» Ответ владыки Иринея был прост и страшен своей прямотой: «Если бы это случилось, мы сделали бы всё возможное». Не «разорвём». Не «обязательно». «Сделали бы всё возможное». В устах такого человека, как Ириней Лондонский, это значило — да. Любой ценой. Даже ценой нового скандала, нового разрыва, новой волны осуждения в «мировом сообществе». Они расстались. Не друзьями, как ей показалось вначале, но союзниками, связанными взаимной выгодой и обоюдным пониманием тупика. Он получил информацию и намёк на могущественных союзников в Москве. Она — принципиальное согласие на переустройство церковной дипломатии и молчаливую санкцию на борьбу с ОВЦС. Об «Операции Юстиниан» она не обмолвилась ни словом. Не нужно было. В её логике, которую владыка Ириней, будучи умнейшим человеком, наверняка уловил, всё было связано в один тугой узел. Экуменизм и нравственное разложение были двумя сторонами одной медали — утраты страха Божия, подмены веры идеологией, каноничного — удобным. Борьба с одним неизбежно вела к искоренению другого. Можно было начинать с любого конца. Она начинала со своего. И теперь здесь на ступеньках собора в Белграде её мечта была уже не такой уж и наивно-розовой, как в её московском кабинете. #orthoпелевин@politprav