Но впереди оставался «Станционный смотритель». И вот здесь всё изменилось. Я не стану пересказывать сюжет. Скажу лишь, что это, наверное, один из самых страшных кошмаров любого отца. Возможно, в юности я воспринимал эту историю совершенно иначе. Но сегодня, когда у меня самого растут дочери, я смотрел на происходящее уже не глазами стороннего наблюдателя. Я смотрел глазами отца. И от этого становилось по-настоящему страшно. Страшно представить, что однажды твой ребёнок может уйти из твоей жизни, а ты окажешься совершенно бессилен что-либо изменить. Что любовь, которой ты посвятил столько лет, не сможет ни удержать, ни защитить, ни даже дать тебе право знать, счастлив ли самый дорогой тебе человек. И ведь самое ужасное в истории Самсона Вырина даже не разлука с дочерью. А то, что человек постепенно теряет сам смысл своего существования. Актёры играли с таким эмоциональным надрывом, что временами становилось физически тяжело смотреть. И затем наступил финал. Знаете, я много раз слышал выражение «мёртвая тишина», но, кажется, только вчера по-настоящему понял его смысл. В огромном театральном зале было настолько тихо, что, казалось, можно услышать сердцебиение сидящих рядом людей. Никто не шевелился. Никто не разговаривал. А потом опустился занавес. И зал взорвался аплодисментами. Бурными, продолжительными, искренними. Артистов вызывали на поклон снова и снова. И я сидел и думал о том, какое же удивительное явление — русский театр. Всего несколько дней назад на этой же сцене Алексей Гуськов в «Амадее» заставил меня задуматься о гениальности, посредственности, Боге и человеческой судьбе. А вчера те же театральные подмостки заставили меня пережить совершенно другие чувства. Гораздо более личные, гораздо более близкие. И ещё я думал о Пушкине. О том самом Пушкине, которого мы все когда-то проходили в школе. Читали, пересказывали, учили наизусть, получали оценки и благополучно забывали. Наверное, в этом есть какая-то несправедливость. Нам дают величайшую литературу в том возрасте, когда мы ещё слишком мало знаем о жизни, чтобы по-настоящему её понять. В пятнадцать лет история станционного смотрителя — это просто печальная повесть о несчастном отце. А спустя тридцать лет ты вдруг обнаруживаешь, что это история о твоём собственном, самом сокровенном страхе. И тогда понимаешь, что великие книги вовсе не меняются с годами. Меняемся мы. В школе нас учили понимать Пушкина. Но, кажется, для того, чтобы по-настоящему его почувствовать, нужно сначала прожить собственную жизнь. Спасибо вахтанговцам за этот удивительный вечер. И за Пушкина, которого я, оказывается, совсем не помнил