кинобудет

Тревога. Я познакомилась с ней не особенно давно, но она довольно уверенно уселась на пустое кресло в комнате, забрала мой плед, прикрыла им свои холодные колени, обосновалась. Я отношусь к ней философски — она мученица, дочь недосказанностей, нелюбимая дочь. Я смотрю на неё и вынужденно вижу. Тревога часто дышит и опускает взгляд. Это только кажется, что она суетная и громкая. Нет. Истинная тревога — молчит. Может показаться, что кресло, занятое ею, стоит на краю пропасти, и одно неверное слово пошатнёт конструкцию, и конструкция рухнет. Я наблюдаю за ней настолько прямо, насколько могу, она смотрит на меня из-под серых теней своих ресниц. Я хочу понять её, хочу понять её природу. Природа её связана из отвержения и обжигающего стыда за самою себя, за невозможность себя защитить. Пропасть у кресла — фантазия, однако фантазия до того выпуклая, что тревога и не замечает, как выдумала свой страх. Она верит в свой страх. Страх становится её документом, она перестаёт сомневаться в нём, будто кто-то решил за неё, что пропасть у кресла — константа, а не разлитый чай на ковре. Мне кажется, что я управляю ей. И я управляю, а когда я говорю это, она незаметно улыбается. Знает она таких. Укутываясь в плед, она засыпает, ей снится кресло, стоящее в тёплой комнате, где нет, решительно нет никакой опасности, пропасти разлитых чаёв вытерты, высушены ковры и в разговоре успокаивается нервный ритм, за окном тихо шуршит дождь, горят лампы и дом тот, утопая в прохладных лесах, никто и никогда не разрушит. Я вижу, как ей снится это, и думаю, что ничего, впрочем, недостижимого ей и не снится, жаль, что ей никогда этого не узнать.