кинобудет

Каждым февралем со мной происходит одно и тоже: я кручу в голове заевшей пластинкой Пастернака. Как только февраль, я с утра и до ночи, слышу про чернила и навзрыд. Детские события самые сильные, они ввинчиваются шурупом в самую мякоть памяти и врастают туда. Я наверняка уже писала об этом, но пусть. Я соткана из мемуарных настроений, простите меня за это. Мне было 13 лет и моя одноклассница Валя Медведева подарила мне дневник для записей. Я, кстати, вела там записи каждый божий вечерок, лила туда слезы несколько лет подряд. Дневник утерян и его нет, но не для меня. На первой странице дневника мне явился Пастернак со своими чернильными лужами. Я отчетливо помню, как прочитала это стихотворение первый раз и оно излилось слякотью, вспорхнуло тысячей грачей. Задело меня ветром который изрыт криками, стало вечной своей грустью, искать в моих комнатах пристанища. И я приютила. Я полюбила. И каждым февралем, как в первый раз: Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд, Пока грохочущая слякоть Весною черною горит. Достать пролетку. За шесть гривен, Чрез благовест, чрез клик колёс, Перенестись туда, где ливень Ещё шумней чернил и слёз. Где, как обугленные груши, С деревьев тысячи грачей Сорвутся в лужи и обрушат Сухую грусть на дно очей. Под ней проталины чернеют, И ветер криками изрыт, И чем случайней, тем вернее Слагаются стихи навзрыд. Борис Пастернак. 1912