В Русском музее завтра открывается выставка Петра Кончаловского. Очень поучительно посмотреть, как масштабный сезанист, матерый бубнововалетец превратился в обласканного привилегиями совка. Его поздняя сирень не пахла ничем, кроме звания академика В 1910-е он писал как Сезанн — формами. Яблоки у него не лежали, а давили. Лица были собраны из плоскостей, цвет не был красивым — он спорил, иногда орал. Это был сезанист, но русского разлива — грубее, телеснее, нахальнее. Не живопись для гостиной, но живопись, которая портит гостиную. А потом случилась Октябрьская революция. И Кончаловский быстро понял, что быть дерзким — это прекрасно, но быть дерзким без еды, заказов и будущего — это… ну такое. Менее прекрасно, в общем. Это сакральное знание он аккуратно передаст по наследству. Его внуки — Никита с Андроном — тоже выгодно разменяют талант на комфорт. И более того, переплюнут деда — станут не просто удобными, а первыми учениками. Гении — Василий Кандинский, Марк Шагал — уехали, но не изменили себе. А Кончаловский остался. И — как лягушку в теплой воде — его затянуло постепенное удобство. Он не проснулся однажды и не сказал: «С сегодняшнего дня я пишу сирень для советской власти». Нет. Просто в какой-то момент он перестал спорить с формой — она стала обтекаемой и мягкой. Он перестал ломать пространство — в него вернулась классическая перспектива. Цвет перестал быть дерзким. Яблоко снова стало красивым, удобным, продаваемым. Ранний Кончаловский спрашивал: а что если? Поздний знал ответ заранее: большая дача, премия, хорошая квартира. Сталинская идея о том, что искусство должно быть понятным, радостным и безопасным, Кончаловскому прекрасно зашла. Его никто не ломал в буквальном смысле: не было ни разгромных статей в Правде, ни ночных визитеров. Он сам выбрал комфорт и плыть по течению. Но в этот момент для него кончилось искусство и началось мастерство. Сирень у него выходила великолепная и абсолютно безвредная. Только не пахла ничем, кроме звания академика. Это живопись не задавала вопросов и потому так хорошо вписалась в эпоху, где вопросы не приветствовались. Со стороны выглядит, как трагедия: талантище аккуратно обменял всё, что у него было, на удобство. Но Кончаловский ни капли не страдал, не рыдал по пьянке: «жизнь растратил я по мелочам». Напротив, он остался весьма доволен сделкой, чего и нам желал, и детям с внуками завещал.