Внимательно слежу за западными рецензиями на берлинского «Нуреева» Серебренникова. Такое ощущение, что критики побывали не на спектакле, а на прайде. Увы, пресса предсказуемо редуцировала произведение до удобного кейса про «преследуемый в Москве гомосексуализм». Упор делается на возвращение запрещённого балета в международный контекст. В основном, хвалят повестку, подчеркивая, что Серебренников — жертва режима. И это затмевает оценку режиссуры. Критики почти не разбирают, как это сделано, а упиваются повесткой, и этим как будто освобождают себя от разговора о режиссуре. И тут — ловушка для самого Серебренникова. В свое время театр невероятно одаренного Романа Виктюка превратился в специализированный «театр для пидарасов». Мне не жалко. Гей сауны же есть, пусть будет и гей-театр, чем бы парни не тешились. Доносы не пишут, с кистенем по дорогам не разгуливают, ну и на здоровье. Но это обедняет самих режиссеров. И Виктюк, и Серебренников слишком одарены, чтобы тратить свой сценический век на дикпики. Вспомните, с чего начинал Виктюк, какие спектакли были, и во что это выродилось. Половые предпочтения не должны становиться центральным мотивом творчества. Это губительное мелкотемье. Талант Серебренникова не в том, что он рассказывает, с кем спал Нуреев, (это новость из разряда «вода мокрая»), а в идее рассказать человека через посмертную инвентаризацию его имущества. Это большая театральная форма: после смерти личность гения распадается на лоты. Это уже не шило да мочало об альтернативной сексуальности. Это разговор о том, а что вообще остается от человека, когда он заканчивается. Главный вопрос, на который должны были, ИМХО, ответить критики это работает ли спектакль без своего контекста? Выдающаяся ли там хореография? Об этом почти не писали, тем интереснее редкие замечания по сути. Звучит робкий упрёк, что постановка перегружена режиссурой. Но именно в случае «Нуреева» этот избыток ИМХО не недостаток, а метод. Перегруз соответствует материалу: это спектакль о человеке, который и сам был избытком — таланта, тщеславия, эротики, воли, стиля, трагизма. Tanz International ругает за «смешение всего со всем» — балет, опера, драматический театр, и в итоге — размывание танцевального языка. Это выглядит скорее как театр Серебренникова с танцами, чем как балет. Я об этом написала сразу же, приятно совпасть в оценке с профессионалами. Есть и более жёсткие формулировки: хореография лишена тонкости и вкуса, движения прямолинейны, сцены иллюстративны. Вместо танца — пересказ биографии, пантомима и символы. Плюс стилистическая неровность: скачки между классикой, contemporary и почти мюзиклом, без единого пластического языка. Это уже разговор по существу. И именно он почти теряется на фоне общего восторга контекстом. Если убрать историю запрета, политику и фигуру изгнанного режиссёра, — что останется от художественного высказывания? Хороший ли это балет? Или это в первую очередь событие, а уже потом — спектакль? Вот о чем хотелось бы поговорить. Когда балет начинают ценить за идею, а не за танец, а режиссуру— за актуальность, а не за форму, это плохой сигнал для искусства. Правильная повестка соберет пять полных залов, но полет и прыжок не заменит.