#поехалисмотреть Лондон в апреле прекрасен, все в цвету. А еще и выставка Скиапарелли! Если есть возможность, надо глянуть. А затем, имеет смысл на Евростаре мотнуться в Париж — там в Гран-Пале на днях открылась чумовая масштабная выставка Матисса. Критики от нее в восторге: пишут, что это головокружительный, праздник цвета, формы, линии и света. Выставка посвящена последним годам Матисса — от операции в 1941 году до смерти в 1954-м. И она настолько хороша, настолько всепоглощающа, что ошеломляет. Впрочем, иначе и быть не могло: это все ресурсы французских коллекций, все хиты. Радость и энергия молодости, — погодите их оплакивать, возможно, ваши лучшие годы ещё впереди. У Анри Матисса было именно так. Даже после того, как он в на седьмом десятке едва пережил операцию на фоне надвигающейся на Францию войны. Сидя в инвалидном кресле, с ослабевшей рукой и телом, почти неспособный стоять и писать, он заново изобрёл себя. В своей студии в Ницце Матисс пишет натюрморты: красные тюльпаны, устрицы с сиреневой мякотью, лимоны, мимозу — зелёные, красные, жёлтые пятна. Но за этой лёгкостью — тревога. Война уже рядом. В 1944 году его жена и дочь, участвовавшие в Сопротивлении, арестованы гестапо. Над городом гудят немецкие самолёты. (Я, кстати и не знала, что семья Матисса были в Резистанс). И Матисс того периода напряженный, сжатый. Матисс многократно переписывает картины того периода: снова и снова расставляет одних и тех же моделей, меняет свет, открывает жалюзи, двигает ширмы. Это почти навязчивый, повторяющийся процесс. Из этого рождается серия Themes and Variations: он рисует одно и то же — лежащую женщину, вазу, лицо — снова и снова, каждый раз упрощая линию, очищая изображение, доводя его до сути. Дальше — радикальный поворот. Матисс отказывается от кисти и пера и берёт ножницы. Появляется тот самый поздний Матисс: резкие формы, дерзкие композиции. В 1944 году его просят сделать книгу о цвете, но он делает нечто гораздо большее: Jazz. Падающий Икар, завихрения листьев, ультрамариновое небо, — он сам сравнивает это с джазом, как будто играет цветом. Правда, первые посетители выставки замечают, что джазовый саундтрек к этому такой, что жалеешь о наличии ушей. После бомбёжки Ниццы Матисс переезжает в Ванс. Он покрывает стены своей спальни вырезками. Он возвращается и к живописи, но она уже другая: легче, проще, прозрачнее. А потом он убирает цвет, и даже чёрно-белые работы остаются ослепительно яркими. Его вырезки — это совсем другой масштаб. Они невероятно смелые, предельно прямые, почти декоративные. В полинезийских коллажах ощущается ветер, пахнет морем, качаются водоросли, — ощущаешь почти физическое присутствие. Поздние синие ню Матисса — скандально упрощённые — сводят всю историю изображения тела к четырём рисункам. И финал выставки: маленький рисунок лица: чёрные контуры, жёлтая бумага, всего семь линий. Семь. Этого Матиссу оказалось достаточно, чтобы передать всю жизнь.