БОЖЕНА ✔

В Москве светская жизнь умерла. И попытки положить ее под капельницу это все равно что стегать мертвую лошадь. А в эмиграции все тусовочное цветет, несмотря на убогие площадки, нищие бюджеты, подозрительные закуски, и десерты — это отдельная сатана. И вчерашнее берлинское сборище иноагентов, экстремистов и террористов, среди которых были Демьян Кудрявцев, Антон Долин, Екатерина Шульман, Кирилл Рогов, Максим Курников, Сергей Пархоменко и прочие любимцы Минюста, это продемонстрировало. Пойло было дешевым, из разряда Лидл по акции. Роллы заворачивали в шаверму. Но главным кулинарным антигероем вечера стал десерт: варенье с геркулесом. То, что обычно добавляют в йогурт для перистальтики, тут подали отдельно, в стаканчиках. Вот вам мини-перформанс об эмиграции. А все равно на вечеринке премии Просветитель (признан нежелательной организацией и иноагентом) было так весело, что медиамиру эмиграции расходиться не хотелось. За границей светское это не кто в чём, а кто вообще есть. Поэтому эмиграция не только не наряжается, но даже наоборот. Некоторые вообще на санитарное состояние забили. В этом смысле удивил сын покойного Дмитрия Зимина. Можно сколь угодно апеллировать к берлинской расслабленности, но старина, давай смотреть в зеркало, прежде чем из дома вываливаешься. А то сфотографируют тебя в таком виде кремлевские лазутчики и напишут: отпрыски миллионера Зимина бомжуют. Официальная часть была бодрой, но усеянной флешбеками, чешется все-таки Гондурас: а теперь посмотрим, как мы вручали в Москве десять лет назад. А теперь — девять лет назад. Банкет бы тянулся вечно, но бар начал собирать стулья, и тусовку мягко выпихнули на улицу. Дальше маршрут пролегал в бар при старинном бассейне в особняке 18 века. Там уже были оба редактора Афиши — Горбачёв и Красильщик (признаны иноагентами), а также совсем юные, не бреющие бороды. Не дошли до бассейна только Коганы из Бабеля и бывший главред Ома Игорь Григорьев. Глубоко за полночь все разошлись в принудительном порядке. Возвращаясь к вопросу, почему в Москве больной скорее мертв, а в эмиграции — скорее жив? Потому что в Москве много страха. Выход в свет это же движуха. А движуха — зона риска. А ну как кто увидит, сфотографирует, донесёт, и начнется: я пол жизни отдал за тебя подлеца, а ты жизнь прожигаешь, иуда?! Светская жизнь не может существовать в неволе. А в эмиграции люди одиноки, социальные связи порваны, все испытывают культурный голод. И выход в свет становится способом вернуть ощущение жизни. В Берлине, Тбилиси, Ереване, Вильнюсе, Риге собираются не потому, что надо грызлом поторговать, а потому что без людей никак. Люди нужны друг другу. Вот и появляется энергия, которой в Москве сейчас нет. В эмиграции нет привычной пирамиды и нет ставропольских олигархов, выкупающих VIP. Есть личные истории, прошлые биографии, общее изгнание. Журналисты, художники, активисты, айтишники, театральные, бывшие редактора — все пересекаются в одном пространстве, как в московских 90-х, когда рулили не деньги, а талант и способность отжечь. И главное: в Москве больше нет повода жить наружу. А в эмиграции — есть. Люди пытаются собрать себя заново. Любая пьянка в баре при бассейне становится терапевтическим ритуалом: «Мы здесь. Мы живём. Мы существуем.» И если ради этого ритуала нужно тяпнуть стакашку геркулеса…. что ж, несите.