Вчера культурному человеку в наших краях предлагалось выбирать между двумя театральными развлечениями. В Риге Михаил Зыгарь читал собственную пьесу вместе с Ингеборгой Дапкунайте. В Юрмале же показывали «Постороннего»: Камю, подвергнутого драматургической переработке Михаила Дурненкова и теперь, ради снижения костов, врученного одному Шамилю Хаматову. В драматурга Зыгаря я не верю вовсе. Драматурга Дурненкова я, напротив, знаю и отношусь к нему с устойчивой, миролюбивой неприязнью. К тому же, Зыгарь был в Риге, а Дурненков-Камю-Хаматов — в Юрмале. Я выбрала меньшее из зол. И вот что я вам скажу. Голову в конце надо отрубать не господину Мерсо, а самому драматургу Дурненкову, чтобы поменьше писал головой и из головы. Беда этой драматургии в голове. Она до поднятия занавеса знает, что Мерсо отчужден, что общество требует от человека ритуального лицемерия, что одиночка входит в противоречие с общественной нормой. А я не люблю спектакли, которые объясняют человека вместо того, чтобы его показывать. И особенно не люблю драматургии-разъяснялки. Я в таких случаях чувствую себя ученицей восьмого класса. Мне тут, конечно, могут предъявить Гамлета. Гамлет, мол, четыре часа только тем и занимается, что объясняет себя. Но Гамлет объясняет себя потому, что сам понять не может. И, «похвалим талантливого автора»: Шекспир — великий драматург. Иван Карамазов тоже говорит без конца. Но он не является комментарием к собственной драматургической функции. В хорошей драматургии персонаж не должен ничего обозначать. Он должен «в душу к нам проникнуть и поджечь», а уж потом пусть театроведы выясняют, что он там репрезентировал. А в плохой драматургии жизнь персонажа это иллюстрация мысли. Я не против пьес, в которых есть мысль. Я против пьес, где мысль была первой, а людей потом наняли её обслуживать. Камю (терпеть не могу) надо сказать, вообще не про людей. Они у него картонные. Он про философские концепции. И превратить концептуальную литературу в драматургию — так себе идея. Дурненков взялся, и увы, слишком старательно шел по тексту исходника. Мерсо у него сразу появляется с биркой на шее. Кроме того, в исходнике еще есть Алжир, солнце, море, тело, жара, физическая скука, слепящий свет. Там конструкция хотя бы погружена в физиологию. Как ты воплотишь это на сцене, если ты не Шекспир?— Ответ в нашем новом бестселлере «Никак». Красного света и оранжевого шара — мало. Надо передать зрителю ощущение жары и духоты, а не приклеить табличку: жара. Пьеса Дурненкова без физиологии пекла совсем истончилась, и в отсутствии человеческого тела скелет стал торчать наружу. А что за радость два часа смотреть на труп? Московская инсценировка в Современнике была многолюдной: Мерсо играл Илья Лыков, вокруг существовали Мари, Саламано, прокурор, адвокат, свидетели и прочее общество. В латвийской версии режиссер Майя Дороженко решила всё это население вселить в одного Шамиля Хаматова. И вот Хаматов за полтора часа успевает побыть Мерсо, Мари, судьей, обвинителем, собакой и еще несколькими гражданами, которым при вольготных бюджетных обстоятельствах полагалось бы иметь отдельное тело. Шамиль Хаматов — очень точный и профессиональный актер. Он способен вести сложные роли. Но он — не Максим Суханов, чтобы потянуть моноспектакль. Моно спектакль это когда один грандиозный актер выходит к зрителям, и в следующие полтора часа им больше никто не понадобится. Для моноспектакля мало хорошо играть десять человек. Нужно, чтобы произошло чудо. Этого не случилось. Слишком много головы и очень мало жизни. Мерсо отчужден, общество лицемерно, существование абсурдно. Спасибо, расходимся.