БОЖЕНА ✔

19 августа в Национальной Опере Латвии играл великий Григорий Соколов. Были бизнес-тяжеловесы — Аркадий Сухаренко (Rietumu) и Ирина Гайдамак и тяжеловесы релокации: Сергей Николаевич и Антон Долин. Если в опере я что-то понимаю — сказывается насмотренность, то судить классическую музыку не возьмусь. Поэтому я изучила, что о его последних концертах написали профессионалы. Критики задаются вопросом: что происходит с великим интерпретатором, который десятилетиями доводит одну концепцию до абсолютного совершенства. Они уже давно не спорят, хорошо ли он играет. Этот вопрос с повестки снят. Спор о другом: есть ли внутри этого совершенства неожиданность и открытие или перед нами уже безупречно отлаженный ритуал? То есть, достиг Соколов своего плато или возьмет новую высоту? Удивит нас или только восхитит? Самая восторженная рецензия — Антонио Д’Амато в Bachtrack после июньского концерта в Concertgebouw. Д’Амато пытается объяснить устройство соколовского звука: «словно луч света проходит через линзу и распадается на отдельные частоты». Интересно сказано о формуле Largo из бетховенской op. 7: именно здесь понимаешь разницу между «играть Бетховена» и «мыслить изнутри Бетховена». Главным потрясением вечера для Д’Амато стал Шуберт, D960. Не обычное романтическое «умирающий Шуберт прощается с жизнью», а спокойствие человека, стоящего на краю бездны. Знаменитая низкая трель первой части у Соколова существует “как подземное течение под внешне безмятежной музыкой”. А Andante sostenuto он называет плачем почти невыносимой красоты, доведённым до самой границы слышимости. Но гораздо интереснее читать тех, кто перед Соколовым не становится на колени автоматически. В венском Der Standard Стефан Эндер называет его «фортепианным богом», а потом совершенно спокойно пишет, что первая половина D960 его разочаровала. У Эндера есть ехиднейшее сравнение. Концерт Соколова напоминает ему путешествие по идеальному миру на модельной железной дороге: поезд безошибочно идёт по рельсам через безукоризненно выстроенный ландшафт. То есть комплимент чудовищной силы, внутри которого спрятана шпилька: а не стало ли совершенство слишком совершенным? Бетховен Эндера покорил. Первая часть op. 7 была живой, чувственной; звуковые пространства Соколова он сравнил с интерьерами парижского Ritz. А вот в Шуберте ему не хватило метафизики. В первой части D960 он не услышал тех самых «последних вещей» — смерти, конца, бездны. Соколов, пишет Эндер, играл её почти как милого Моцарта. Andante, которое способно перехватить горло, на этот раз не перехватило. Зато все шесть бисов — две Баллады Брамса op. 10 №1 и №3, Рапсодия op. 79 №2, мазурка Шопена op. 30 №4, прелюдия Скрябина op. 11 №4 и Бах прелюдия BWV 855 в обработке Зилоти, — гениальны. Ещё показательнее испанская Ritmo. Там претензия сформулирована жестко: «Соколов и отсутствие новизны в репертуаре». Обе главные сонаты он играет уже больше четверти века. D960 записывал примерно тридцать пять лет назад. И критика поражает, насколько мало изменилась его концепция с тех пор. При этом автор вовсе не говорит о деградации. Бетховен остаётся прекрасным, Шуберт — несравненно благородным. Но Багатели показались ему несколько рутинными, а общее ощущение от концерта можно свести к неприятно точной формуле: прекрасно, но нового немного. Никто не утверждает, что Соколов утратил технику или звук, наоборот, все это достигло такой степени совершенства, что именно совершенство и становится предметом спора. Д’Амато слышит в нём бездну. Эндер — слишком совершенную модельную железную дорогу. Ritmo — великолепие, в котором почти перестало происходить новое. И поэтому вопрос после нынешнего концерта Соколова уже не «великий ли он пианист?». Это как спрашивать, умел ли Микеланджело обращаться с мрамором. Вопрос гораздо интереснее: может ли идеально отточенная интерпретация оставаться живой?