Книгижарь

❄ На складах в WB в общей сложности сгорели 15 миллионов книг, потери оценили в 6 миллиардов, ❄ средняя цена книги за первые шесть месяцев 2026 года выросла на 12,7% и теперь составляет 615 рублей (за весь прошлый год к цене прибавилось 15,6%) ❄ растёт рынок электронных и аудиокниг (совместно уже обгоняют бумагу) и рос бы ещё сильнее, если бы периодически в стране не отключали интернет, ❄ художка растёт, прикладная литература стагнирует, потому что все перешли на обращение к ИИ, с комиксами всё совсем плохо, ❄ из-за недостатка бюджетного финансирования в этом году типографии получили на 30% меньше заказов на печать учебной литературы и активно сокращают персонал, ❄ в регионах к концу года планируется закрытие каждого третьего книжного магазина, а в Москве с января уже закрылось 22, в результате чего теперь в столице один книжный на 71 тысячу жителей (в среднем по стране один книжный на 25-72 тысячи, так что у москвичей всё плохо). В общем, и без цензуры дела так себе

Здесь прячется мем, но не могу придумать, какой Что-то типа «что-то выходит из моды, а что-то вечно»

Имеют ли эмигранты моральное право писать о том, что происходит у них на родине? Задается вопросом Глуховский. Имеют, конечно. Я сам написал роман про Россию, он скоро выходит. Но, по-моему, вопрос вообще мимо. Дело не в том, где ты живешь, в Испании, в Берлине или в Вологде. Гоголь «Мертвые души» тоже в Риме писал, например. Дело в том, решил ли ты все про своих героев и назначаешь ли ты им роли или хочешь понять их. В «Регистрации» автор уже почти про всех все решил: вот алчная свекровь, вот интеллигент, которому принципы дороже людей, вот мажор-релокант. Поэтому живой в книге остается только Ульяна, единственная, кому дают возможность выбора. В «Новой-Европе» сформулировали точнее: вопрос не в дистанции, а в эмпатии. Я бы добавил: задача писателя сейчас не разобрать героя по атомам, чтобы понять, а принять, что до конца не поймешь, и все равно сочувствовать. (В том числе и самому себе, если пишешь автофикшн). Я свою героиню, честно говоря, до сих пор до конца не понимаю. И, кажется, только так и нужно.

Фанаты интепретируют доносы как инструмент, данный им государством для решения их проблем и наделения их большими правами. Доносы укрепляют чувство агентности и групповую идентичность. Ироничным образом, этот интерпретивный труд маргинализованной группы становится инструментом, благодаря которому государство поддерживает саморегулирование интернет-пользователей и следит за сетевым дискурсом. Для складывания ситуации партисипаторной цензуры, предположительно, нужно три условия: - неясность правил - некий воображаемый образ цензуры - возможность наказывать доносами Вот тут очень интересно о том, как устроена низовая культура доноса на примере китайских фандомов и как она цементирует систему практически без государственного вмешательства. Если совсем коротко, то одним фанатам не понравилось, что их любимого актера пейрили с другой актрисой, они отправили донос в китайский роскомнадзор, тот резко нажал рубильник и отключил АО3 в Китае вообще, после чего фанаты пейринга с АО3 разозлились и накатали донос уже на первого доносчика. Причем доносы составлялись с таким заходом, чтобы подчеркнуть больше идеологические расхождения текста с линией партии, чем какой-то порнохарактер — якобы так донос сработает надежнее, хотя точный механизм цензуры никто не знает (это как раз то, что авторы статьи называют алгоритмическим фольклором — когда ты хочешь стукануть Большому Брату, но о том, как он работает, имеешь только смутное представление). Что сказать, знакомо и очень грустно

Почти ровно год назад в издательстве «No Age» вышла моя первая книга − «Раз, два, три − замри», роман (хотя, наверное, все-таки повесть) о девочках, взрослеющих как придется на краю огромной страны, такой же далекой и недоступной для них, как клипы на эмтиви. Я писала эту книгу, прекрасно понимая, что смогу ухватить только часть девочкового опыта, а сложное напряжение, нарастающее между подругами, придется оставить за скобками − по всем известным причинам. Но мне год не давало покоя чувство, что история Кати и Юли не рассказана до конца (как будто хоть чью-то историю можно рассказать до конца). И я решила написать рассказ: про сложносочиненное желание, которое превращает другого объект, про сладкие и жестокие фантазии. Про девическую влюбленность, балансирующую на грани с обсессией. Про Катю и Юлю. Дисклеймер: wlw, немного насилия Ссылка на рассказ: https://telegra.ph/Leto-nikogda-ne-konchitsya-09-23 🌊pic: фильм «Летнее море и легкие вещи»

«Раз, два, три замри» очень хороший роман

Анализируем исторические книги из шкафа AfDшных политиков, даем рекомендации –> Что есть: две книги Винклера по истории Запада Чем заменить: у Винклера самые интересные книги по его прямой специализации — про Веймарскую республику Что есть: биография Гинденбурга с упором на его политическую карьеру, известно чем закончившуюся. Чем заменить: ничем, идеальный выбор! Что есть: "Сталин" Монтефьоре Чем заменить: на немецкий переведена биография за авторством Олега Хлевнюка 🙏, ну или есть трех-пока-двухтомник Стивена Коткина Что есть: биография Гитлера Йоахима Феста почему-то В ДВОЙНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ Чем заменить: Фест классик, но в определенном смысле устаревший; лучше — "Гитлер" Кершоу, или, если хочется немецкого историка, то двухтомник Лонгериха. С Гитлером надо держать руку на пульсе, конечно 😄 Что есть: "1815" Адама Замойски Чем заменить: понимаю, как эта книга тут оказалась, но актуальнее как будто бы "Absolute War: Violence and Mass Warfare in the German Lands, 1792–1820" Хевитсона Что есть: дневники Виктора Клемперера Чем заменить: ничем! Один из лучших дневников "изнутри" Третьего Рейха. Вот уж неожиданно было их увидеть (Клемперер, кстати, был евреем) (еще бы все эти книги кто-то читал; извините, случайно увидела на фотке знакомые корешки Феста, и понеслась душа в рай)

Из букеровского короткого списка меня пока больше всего интересуют первый за 10+ лет роман Марлона Джеймса о Ямайке и вирдовый The End of Everything, аннотация которого звучит так: «Филлип Теннент живет тем, что море выбрасывает на берег Ла-Манша. Катастрофа, после которой все пошло иначе, случилась давно, но ее причины все еще неизвестны. Правительство дышит на ладан, в воде завелись неведомые твари, а Европа куда-то пропала. Есть ощущение конца. И вот однажды море отдает Филлипу находку, которую нельзя оставить себе. Она живая, и она все время меняется. Ее надо увезти подальше от побережья, пока она не перевернула все, в чем Филлип был уверен».

Женю Беркович в третий раз отправили в ШИЗО костромской колонии за «незначительные нарушения» и не дают необходимых лекарств, потому что врач в отпуске Напоминаю, все это за театральную постановку по пьесе Петрийчук (тоже беззаконно осужденной).

Надо ли писать на книгах, что были изъятия, изменения и т.п.? – А смысл? Если переводная книга издана у нас, значит, были. Если книга пера русскоязычного автора и с ней работал редактор, значит, те или иные изменения по сравнению с оригиналом тоже были. То есть сама книга как артефакт, книга, а не голый изначальный текст, подразумевает, что этот текст не на 100% равен авторскому замыслу. (отсюда) И после этого спрашивают, почему я советую учить английский и читать в оригинале, если до сих пор не начали это делать. Потому. (либо другой язык, но у китайских авторов цензурировать будут меньше, там уже свои цензоры поработали) Кепкен справедливо добавляет, что не указывать изменения по сравнению с оригиналом сродни мошенничеству, потому что попросту выдает обрезанный продукт за реальный. Тем более что издателю такое указание ничем не грозит

Харлан Эллисон: "У вас нет прав на мнение. У вас есть права на мнение, основанное на знании. Ни у кого нет прав быть невежественным". Джефф ВандерМеер в FB: "В моем присутствии Эллисон нес больше глупой, невежественной чуши, чем почти кто-либо другой... так что, полагаю, он знал, о чем говорил".

Продолжаю то, чему меня игра научила: быстро читать книги и выуживать оттуда самую неожиданную херню и топливо для хот тейков

Главный релиз осени уже состоялся, расходимся

Стоило Франции выдвинуть «Минотавр» Звягинцева на «Оскар», как его два дня спустя признают «иноагентом». Нельзя отказать Минюсту в ммм своеобразном чувстве юмора

Книга оказалась лучше, чем я думал, в том смысле, что ближе к середине текст разгоняется, и внезапных вкраплений авторской философии посреди персонажных монологов и диалогов оказывается куда меньше. Структурные проблемы тоже никуда не делись, но сначала о хорошем. Завязка действительно интересная. Вот есть беременная от СВОшника Ульяна, которая узнает, что ее парень Саша раненый находится в госпитале в Москве. Есть мать Саши Татьяна, которая ждет новостей о пропавшем сыне и тоже собирается в Москву, узнав, что тот жив. Есть дядя Ульяны Максим, московский интеллигент и владелец независимого книжного, который постоянно мечется между желанием сделать хоть что-то протестное и страхом за собственную семью. У него Ульяна останавливается на время, чтобы проведать Сашу, но быстро выясняется, что на место вопроса любви приходит вопрос денег, который погружает всех персонажей в отвратительный водоворот подлости, предательства и жестокости. Что удалось однозначно, это линия Ульяны. Она проходит путь от растерянной девчонки, которая даже вслух боится произнести слово «беременность», до человека, вполне способного воспроизвести то самое насилие, которое когда-то происходило над ней самой, стоит ей получить хоть немного больше власти, чем у нее было. Когда Глуховский решает не лезть с философствованиями в ее поток сознания, получается сильное наблюдение: места, где отчаяние показано через голый расчет цифр — сколько стоит фата, сколько положено вдове, сколько стоит ипотека и сколько можно выторговать у матери жениха. Ни одной метафоры, просто арифметика, и она бьет больнее любого красивого образа. Максим как такой рефлексирующий интеллигент, который боится потерять состояние и семью, но при этом хочет сделать что-то хорошее, тоже написан глубоко и с большим сочувствием, и надо отдать должное Глуховскому, что он не превращает его совсем уж в героя: когда речь заходит о том, что жизнь встает на пути у принципов, он ведет себя не лучше, чем зет-патриоты. Но структурные проблемы книги никуда не делись. Автор может посреди персонажных размышлений включить внезапно свою философию или расписать длиннющую метафору, чтобы читатель НУ ТОЧНО ПОНЯЛ, что он хотел сказать. Один и тот же тип монолога повторяется по одной и той же схеме почти без вариаций: тревога, перебор бытовых деталей, нарастающая паника, короткая отчаянная фраза в конце. Первый раз это работает отлично — но уже к середине книги узнаешь форму раньше, чем текст успевает ее развернуть. Многие крупные сцены разрешаются не по логике конкретных людей в комнате, а по шаблону самой категории сцены. Сцена в банке, где героине предлагают решить проблему с ипотекой, отправив мужа на СВО, — эффектная сама по себе деталь, но сотрудница банка при этом существует исключительно как функция бездушной системы, без единой личной черты. То же самое с активистами, врывающимися в книжный магазин Максима с обвинениями в русофобии, — их описывают через физическое отвращение («рожи, как у тех, кто без очереди лезет»), а не через хоть какую-то узнаваемую психологию, беллетризация новостей скорее, чем честная попытка отобразить мотивацию таких персонажей. Вообще, второстепенные герои здесь могут быть как и небанальными, со своей мотивацией, так и совершенно карикатурными, как скабрезные СВОшники в поезде, жирный (естественно) силовик, домогающийся Ульяны, тусовщик Кирилл, который разговаривает, словно родившийся прямо в тиктоке гомункул. Слишком многие из них выполняют роль чисто функциональную, и поэтому уже к последней третий книги от них устаешь. Кстати, ровно ту же претензию — что второстепенные персонажи остаются бумажными, а силовики выписаны так, как их представляют люди, никогда не сталкивавшиеся с системой изнутри, — критики предъявляли еще «Тексту» восемь лет назад. Но там был интересный макгаффин в виде чужого смартфона и герой, который примерно равен автору по образованности и рефлексии и который потерял 8 лет в тюрьме, так что ему веришь и сопереживаешь. В «Регистрации» же часто обнаруживаешь себя как бы зрителем программы российского федерального ТВ о дележе гробовых, только снимает это все давно живущий в Германии режиссер. В сухом остатке: одна по-настоящему прослеженная трансформация, один живой и честно написанный интеллигент, несколько сцен, держащихся на голой арифметике вместо метафор. Этого хватило бы на отличную повесть страниц на полтораста. На триста с лишним — не хватает, потому что все остальное пространство занимают люди-функции и монологи по одной схеме.

Пока довольно странное ощущение, если честно. Глуховский берется описать жизнь двух жительниц Вологды, одной решающейся на аборт, а другой ищущей пропавшего на войне сына. И местами — в диалогах, отдельных наблюдениях — у него получается прямо хорошо. Но потом его заносит, и героиня из народа вдруг мыслит развернутыми литературными образами про туман и тень, которые очень странно смотрятся в конкретной сцене, а посреди сцены, где две девушки просто вышли покурить, повествование вдруг на абзац улетает в авторский список городских топонимов и рассуждение об исторической амнезии России. Это довольно частая болезнь панорамных романов про «простого человека»: автор хочет одновременно быть внутри героя и говорить нечто крупное от себя, и там, где не хватает дисциплины удержать точку зрения, швы становятся видны. А если читатель не понял метафору, ее тебе вдолбят еще раз пять, чтобы точно понял, что автор имеет в виду. Это не значит, что роман плохой — по первым 50 страницам рано судить, — но веру конкретным голосам это ощутимо подтачивает: слышно не простую вологодскую администраторшу спа-салона, а московского интеллектуала, тщательно старающегося ее изобразить. Describe, not explain

Глуховский внезапно выложил в открытый доступ свою новую книгу. Интересно, конечно, что там

Пора рассказать, как помочь каналу в новых условиях — из России поддерживать его стало чревато штрафом. ⏺Сделав буст, вы поможете каналу стать более видимым в телеге — назло зетникам, доносчикам и прочей сволочи. А еще у вас в ленте появится больше сториз с котиками ⏺Заказав у меня рекламу зарубежного проекта, вы помогаете каналу оставаться на плаву и расскажете о своем проекте на широкую аудиторию ⏺Предложив свою книгу на платный обзор, вы получите профессиональное мнение и подсветите ваш текст активным читателям ⏺Задонатив в криптовалюте или в иностранной валюте, вы помогаете каналу оставаться независимым USDT через TON UQAUzc5i2xGiC4ScZt1wA1uIZwzbGwXh2OS4IkgtYXeHWA24 Gram через TON UQAUzc5i2xGiC4ScZt1wA1uIZwzbGwXh2OS4IkgtYXeHWA24 BuyMeACoffee buymeacoffee.com/bookngrill ⏺Ну и, самое главное, расскажите о канале вашим друзьям и знакомым, которые интересуются литературой. Потому что если вы читаете этот канал, невзирая на цензуру, то вы и есть сопротивление Pic by Pablo Martinez, 2020

С помпой прошел в Берлине фестиваль Серебренникова Kirill and Friends, в центре которого была постановка по «Метели» Сорокина и Q&A двух авторов. Канал назван под впечатлением одной из книг Сорокина, а моя дебютная книга — по мотивам «театрального дела», так что мимо такого пересечения пройти не мог. Про Q&A много не скажешь, потому что она превратилась в серию вопросов Сорокину, да еще Серебренников почему-то передоверил роль интервьюера ИИшке и зрителям (от зрителей, естественно, вопросы были живее). Получилось пустовато, и заметно было, что Сорокин устал от роли визионера и с куда большим удовольствием говорит о своей жизни в Берлине и о друзьях. С постановкой все гораздо интереснее. «Метель», вообще говоря, один из примеров ворлдбилдинга Сорокина после «ледяной» трилогии, когда главным средством миростроения выступает язык (в этом плане поздний Сорокин ближе, внезапно, Толкину, а не Пелевину, считайте за хот тейк). Язык классической литературы маскирует постапокалиптический сюжет о том, как доктор Гарин с извозчиком Перхушей торопится доставить вакцину от зомби-вируса в охваченную эпидемией деревню. И язык сам же становится героем, выпячивая чеховские архаизмы и заостряя конфликт простяка Перхуши и интеллигента Гарина с его германизмами. Сословную и социальную разницу задает сам язык, а кунштюки вроде карликовых лошадей, гномиков, ледяных великанов, кристаллов-наркотиков и прочего тут играют роль скорее приманки — читатель увлечен зомби и великанами, а тем временем настоящий фокус происходит в том, как архаичный язык обживается в постапокалиптическом пейзаже. Который еще попробуй разгляди из-за метели. В общем, перед Серебренниковым стояла нетривиальная задача — сохранить странность Сорокина и язык — и он с ней прекрасно справился тремя блестящими решениями. Во-первых, Гарина играет лучший Воланд всех времен Аугуст Диль. Он одновременно обаятелен и растерян, и почти всю постановку говорит по-немецки, единственный не понимая русскую речь остальных — это подчеркивает социальную дистанцию, которая до конца не разрешается. Во-вторых, метель у Серебренникова фактически превратилась в самостоятельного персонажа. В повести она — драматичный фон и эхо классики. Но на сцене метель отыгрывала небольшая группа танцовщиков и танцовщиц, которые исполняли полные одновременно страсти и влечения танцевальные номера. То есть теперь метель мало того что задерживает Гарина на пути в Долгое — она всячески желает персонажей погубить путем влечения, как гомеровские сирены. Это делает сеттинг пугающе правдоподобным (смерть от обморожения ведь так, в общем, и выглядит — человек просто перестает сопротивляться холоду и предается сну, от которого не проснется). В-третьих, Серебренников вводит прием с понятиями, которые преследуют героев, словно призраки. Главное из них — оторопь, оцепеняющий страх, который микролошадки размером с куропатку испытывают в повести перед запахом волков. В постановке Козьма долго пытается объяснить немцу-доктору, что такое оторопь, и пасует, так как такого понятия в немецком нет. Это не совсем так, есть Verbluffung, но важно не это, а то, что само понятие описывает. Речь не только о лошадках, но в целом страх перед разрушительной метелью, из-за которой Гарин не доберется до Долгого и вынужден будет бросить Козьму. Такое тревожное ожидание вторжения незримой силы, которой ты не можешь ничего противопоставить. Это можно воспринимать и как политическую метафору, и (что где-то даже актуальнее) климатическую. Но интересно, что оторопь это примерно то слово, которое приходит на ум, пока читаешь и пишешь новости сегодня. Пока смотрел спектакль, еще думал о том, что реальность убежала вперед Сорокина и стала страшнее его книг. Потому что мир «Теллурии» или «Метели», хотя и полный чудовищ в человеческом обличье и без него, все-таки какой-то уютный. Тут и рыцари есть, и гигантские лошади, и лубочные совершенно картины чаепитий и ужинов. В реальности монстры те же, только как-то без сказки. Дальше Серебренников планирует поставить оперу по «Детям Розенталя», а нам лучше готовиться к метели, раз уж зима близко.

Дэвид Фостер Уоллес выбирает острый мини-додстер, брусничные додочизы и сокосодержащий напиток Добрый апельсин-мандарин