Алексей Белозерский. В черном квадрате, Литрес: Самиздат Книга, на которую я наткнулся в самиздатовском разделе Литреса, оказалась двухсотстраничным культурологическим эссе о том, как европейская цивилизация выдохлась после смерти Бога, утратила вкус к высокому и получила вместо искусства попсу, вместо литургии акционизм, вместо национальности гражданство. Что автор давно живет в Европе, понятно по самому тексту: он называет себя жителем европейского мегаполиса в авторском предисловии, разбирает европейские реалии (от Болонского процесса до отмены приставок «фон» и «де») с интонацией человека, который наблюдает их вокруг себя, и сноски на немецком, итальянском и латыни дает без перевода. Опирается в основном на консерваторов столетней давности: Константина Леонтьева, Шпенглера, Бердяева и Поппера. Структура такая: первая часть про то, как идеалы Просвещения подменили цель средствами, вторая про попсу и новое искусство от Малевича с Дюшаном до Мандзони с Дэмьеном Хёрстом, третья про симулякры, всесмешение и наступающую нежить. Заканчивается все прогнозом неотвратимой гибели Европы, разъеденной толерантностью. Долгая жизнь, как череда предсказуемых радостей и более или менее лёгких разочарований, это ли не идеал, к которому должно стремиться современное человечество? <...> Жить хорошо и приятно по возможности безоблачной, долгой и насыщенной различными событиями и удовольствиями жизнью, это и есть единственное, доступное нам здесь и сейчас счастье. Такую жизнь называют полноценной. В книге есть фактура из истории авангарда, есть отдельные любопытные тезисы: например, Белозерский в одной фразе называет современных русских дворян, казачество и официальную РПЦ симулякрами — не прям свежая мысль, но ее есть куда развить, но автор это не делает. Постепенно становится понятно, что под культурологическим костюмом скрывается стандартный набор консервативных раздражений. В одном перечне упадка у него идут женщины-священники, штангистки, ЕГЭ, фастфуд, трансгендеры, Болонский процесс, «сексуальные модели» вместо «красивых», современные театральные постановки классики и кресла с подстаканниками в кинотеатрах. Главная проблема тут вот в чем: Белозерский часто выдает свои личные раздражения за признаки гибели цивилизации. Женщины служат в полиции, в кино продают попкорн, в музеях открыли кафе. Из этого никак не следует, что у Европы кризис духовности, это просто список того, что не нравится автору. Но он подверстывает все эти бытовые приметы под Леонтьева со Шпенглером и выдает за диагноз эпохи. По такой логике можно написать про что угодно: мне не нравятся самокаты, значит, цивилизация катится в пропасть. Кое-где книга залезает в риторику совсем уж сомнительную. В сноске к разделу про сюрреализм Белозерский интересуется, попал бы Брейвик в историю искусства, сошлись он в суде на труды Андре Бретона (эм, нет, не попал бы). А третья часть кульминирует таким образом: автор представляет, что логическим финалом современного искусства должен стать «Центр акционизма» в виде работающих газовых камер Аушвица с прозрачными стенами. Это полемический прием, но прием рискованный, не подкрепленный сильными аргументами, и в итоге сильно бьет по самой книге и подрывает доверие к тексту. Отдельная история иллюстрации. В книге, которая двести страниц обличает профанацию культуры и копирование, тринадцать репродукций, причем часть из них вставлена прямо с водяными знаками стоковых сайтов: Пикассо, «Фонтан» Дюшана, «Битва негров» Альфонса Алле, «Дерьмо художника» Мандзони. Чувствуется, что верстал автор сам, иначе бы хоть кто-то сказал, что когда двести страниц объясняешь, как мельчает культура, неплохо бы хотя бы Пикассо взять из источника поприличнее. В сухом остатке: в книге есть интересные мысли, но вместо того, чтобы их развить и подобрать аргументы посильнее, Белозерский собирает картину общего упадка в духе Шпенглера и повторяет довольно устаревший консервативный нарратив, ничего к нему толком не добавляя. Что очень жаль, ведь умение мыслить и терпение у автора есть. #книга_по_записи