Аркадий II Романов

История Дмитрия Кузнецова идеально дополняет биографии других героев этой главы. Рэпер рос без отца в неполной семье, слушал рэп и мечтал вырваться из провинции. Единственное – действие разворачивалось в Бурятии, в микрорайоне Восточном города Улан-Удэ. Клепнев изобразил его в клипе «Поэма о родине», запечатлев ветхие советские бараки – в похожем после войны росла моя бабушка в Красноярском крае. За Байкалом был другой нрав. Здесь коренное бурятское население, исповедующее буддизм и шаманизм, сожительствовало с русскими потомками ссыльных крестьян и каторжан. В послевоенное время Дальний Восток захлестнула волна насилия. В 1970-е годы Улан-Удэ поделили между собой районные группировки: «чанкайшисты», «хунхузы», «гортоп», «ЛСТб3», «чавы», «проспектовские», «анархисты», «гунны», «баргуты». Для сравнения, известными земляками уфимцев Фэйса и Моргенштерна были Земфира и Шевчук. Земляком Хаски был панк и «аморал» Алексей Фишев по прозвищу «Угол» из группы «Оргазм Нострадамуса», ласково называвший родной город «Быдлоградом». Музыка из Улан-Удэ была такой же жесткой, как и жизнь там. Пейзаж мог показаться постапокалиптическим: «В молодецком задоре к главарям присоединялась местная шпана, которая еще помнила боевой клич чанкайшистов семидесятых годов – криминальных группировок Октябрьского района Улан-Удэ, звучавший как “Уги-Няс!” (в переводе – “Смерти нет!”). К ним присоединялись “султанки” – банды приезжих молодых девчонок шестнадцати – девятнадцати лет в широкоплечих пиджаках и брюках <…> Дети геологов и зэков с малых лет привыкали к чифирю, а лет в четырнадцать впервые пробовали “хи**у” – концентрированное га***ное масло, выпаренное из дикорастущей ко***ли с помощью ацетона, смешанное с табаком. Глядя на кайфующее потомство, опытные деды улыбались беззубыми ртами и повторяли: “На х**ку приморскую не сетую – сам курю и друзьям советую!” Разумеется, пили водку – как говорили в Забайкалье, “до талого”, то есть до рвотно-параличного конца, счастливого и бесславного. К совершеннолетию выжившие садились на иглу и превращались в диких животных, гниющих заживо». Роман Навескин, 2015 Однако Дима рос не уличным бандитом или гопником, а начитанным мальчиком, чьи интересы в литературе и искусстве можно было бы обобщить до «контркультурных». Лимонов, Летов, Мамлеев, Рыжий – стартер-пак «НБП-шной чувствительности», по выражению Ивана Белецкого. Позже знания дополнились модными философами, вроде Ги Дебора. Он подмечает, что Хаски, Shortparis и другие артисты «экзотизировали провинцию в своем медийном позиционировании», создавали картинку для хипстеров и богемы. Ведь они давно ждали прихода актуального артиста с «русским» наполнением из народа, Максима Горького от музыки, сделавшего собственный страгл частью более тонкой творческой рефлексии, чем прямолинейное описание пути «из грязи в князи»: «Хаски хотели видеть проводником сконструированной экзотизирующей культуры и расстраивались, когда эта сконструированность слишком бросалась в глаза.Чуть позже эту тематику и вайб стали называть “думерскими”, а до этого часто пользовались словосочетанием “русская смерть” по названию популярного паблика “ВКонтакте”, живописующего темную сторону русской провинции. Типичным контентом “Русской смерти” были мрачные фотографии индустриальной или провинциальной России: ряды панелек, спортивные костюмы, заброшенные сельские кладбища, грязные автобусные остановки. <…> Это романтизированные представления о радикальных движениях 1990–2000-х годов, наиболее мрачные формы постпанка, индастриала и нойза, фильмы Балабанова и Юфита, интерес к хтоничному, мамлеевщине, трансгрессивности и девиантности». Иван Белецкий, 2023 Предыдущая часть. Большая дискуссия о Хаски в Москве.