Аркадий II Романов

Вышло новое интервью со мной, обсуждали книгу «Это было в России»: — Вроде в те года наша музыка как раз обрусела, но одновременно с этим привозы зарубежных звезд на фестиваль «Боль» был большим событием. Какие отношения с зарубежной музыкой на самом деле сложились в десятые? Образно говоря, даже рэп-комьюнити Янг Раша это именно что Янг Раша со всеми ссылками на Bones, а не «Молодая Россия» (при этом признанный иноагентом Фэйс “роняет запад” - до чего же иронично выглядят пять последних слов друг за другом). Ответ: Здесь наша музыкальная поп-культура продолжает традиции литературы — заимствуя форму с Запада, мы наполняем его русским содержанием. Или не наполняем никаким — в России форма всегда нечто большее, чем просто форма. Русская реальность снимает противоречия между тем, что в западном, буржуазном, обществе можно было бы разделить на содержание и форму. — Наше общество не менее буржуазное, разве нет? И что обуславливает эту “русскую реальность”? То есть почему именно в России, на твой взгляд, форма нечто большее? Ответ: Бродский говорил, что русский язык не аналитический, а синтетический. За счёт чисто фонетических аллюзий в нём возникают понятия, лишённые реального содержания. Русский язык отражает иные отношения между формой и содержанием, не характерные для западной культуры. В России, безусловно, есть слой, экономически сравнимый с средним классом на Западе. Но своей буржуазной поп-культуры в её англо-американском виде в XX веке мы не имели. Изначально наша культура была преимущественно дворянской. После Революции стала пролетарской, но в её этатистско-милитаристском изводе, уничтожив зачатки буржуазной. Затем в период «развитого социализма» появилось нечто похожее на «советский средний класс», но это не было общество потребления в западном, капиталистическом смысле слова. Поэтому перенося эстетику западных субкультур в советские реалии, наши «послы рок-н-ролла в неритмичной стране» оставались советскими людьми. Они брали форму, но не могли перенести в советские реалии то содержание музыки, которое было продуктом западного капиталистического общества и сексуальной революции. Отсюда достаточно смешная, в чём-то наивная, но типично советская поза Летова, который всё время вёл какую-то «войну», в которой «патроны» ему подавали и Артур Ли, и Сид Баррет, и Джим Моррисон и Иисус Христос. Вера в рок-музыку как в некий религиозный культ, мировое братство андердогов, эдакий вайб катакомбных христиан I века. С опозданием на много десятилетий и капитализм, и сексуальная революция всё же пришли в Россию. Но разрыв между развитием наших музыкальных сцен и поп-традиций очевиден. Вообще корни этих процессов уходят в глубину веков — можно вспомнить Петра, который хотел, чтобы у нас были платья, каналы и магистраты как Европе. И вводил всё это в России в директивном порядке. Но парадокс в том, что заимствуя форму с Запада наша культура и поп-культура неизбежно обзаводилась сверхформой, компенсируя нехватку содержания. «Нет, я не Байрон, я другой». Пушкин брал прямые цитаты из Шатобриана, но получалось своё. Достоевский вдохновлялся западными социальными детективами, а создал русский философский роман. Фараон начинал с подражания Bones, а Yung Trappa чуть ли не дословно цитировал Lil Wayne — во всех случаях получалось что-то своё. Мой любимый пример — это гиперфиксация Горшка из «Короля и Шута» на фигуре Сида Вишеса. Абсолютно заурядного наркомана, социального урода и глупого подростка он превратил чуть ли не в Джокера, в Мефистофеля. Сид Вишес вдохновил сценический имидж Горшка! Это смешно, ведь Горшенев сделал именно то, о чем я говорю — превратил стиль, форму в сверхформу. И в результате она стала самодостаточной. И ещё больше вопросов Петра Полещука и моих ответов на них по ссылке! Другие мои интервью о книге можно почитать в Афише и на SRSLY.