Арбузариум

К величайшим удачам России нужно отнести то обстоятельство, что большую часть своей истории ее рассматривали как угрозу второго порядка. В самом деле, единственная война, в которой Москва представала главным противником, была Холодная, ставшая возможной благодаря грандиозной геополитической воронке, образовавшейся вследствие военно-политического самоуничтожения Европы в 1945 году. До этого Россия лишь изредка становилась главным противником ведущих европейских держав, чаще оставаясь то полезным союзником, то опасным врагом второго порядка Собственно, на великодержавный уровень Россия вышла при Петре I, который начал Северную войну чуть ли не младшим участником коалиции из таких мощных европейских стран, как Дания и Речь Посполитая, управлявшаяся саксонским курфюрстом. Характерна и реакция Карла XII, который провел большую часть Северной войны в походах против поляков, датчан и пруссаков. Среди причин, обусловивших исход Полтавской битвы, немаловажную роль сыграло то, что шведский король рассматривал «поход на Москву» в качестве крупной карательной операции. Это была ошибка, стоившая шведам номинального статуса великой державы. Обеспечив себе поддержку Вены и — косвенно — Лондона, рассматривавших Швецию как французского союзника в регионе, Петр I мог вести со шведами сперва скифскую, а потом и европейскую войну. Это стоило России значительной части ее тогдашнего населения и огромных расходов, что, безусловно, сказалось бы, рассматривай ее хоть кто-нибудь (из великих держав) как главную угрозу. Но этого не было, а раз так, то всякая примятая подушка имеет свойство возвращать себе прежнюю форму. Если отбросить все второстепенное, то российская политика XVIII века состояла в использовании европейских конфликтов к своей выгоде, а именно — войнах с турками, которых патронировала тогда Франция. Но поскольку французы играли на всех досках сразу — и в колониях, и на Рейне, и в Италии, и много еще где, а Россия упорно пробивалась к Черному морю, то исход этой борьбы был предрешен. Семилетняя война, в которую Санкт-Петербург вошел в качестве младшего союзника Австрии, де-факто кончилась тем, что Россия заменила Швецию в качестве гаранта раздробленности Германии. (Де-юре это случилось после «Картофельной войны».) Эта война вообще характерна для российской истории: в отличие от остальных ее участников, Россия не имела в ней конкретных целей. Главный узел конфликта был завязан на англо-французском противостоянии в колониях, второстепенный — австрийском желании низвести Пруссию к прежнему положению любой ценой (даже если потребуется отдать Фландрию Бурбонам, а восточнопрусское герцогство — Романовым), а Петербург де-факто продавал свои войска, поскольку его военная машина работала на французских субсидиях (и торговле с англичанами). И что же? «Вторая угроза» получила возможность вести войну, не рискуя вообще ничем, поскольку у Пруссии едва хватало сил на войну с коалицией Кауница даже без участия в ней России. Англичане, выступавшие в качестве прусских союзников, и не подумали жертвовать своими торговыми интересами на Балтике, а в финале войны, добившись желаемого, попросту предали Берлин. Русские, в свою очередь, успели предать Вену, после чего вышли из войны, едва только французский кошелек перестал оплачивать походы «чудо-богатырей». Между тем легко представить себе, как сложилась бы война, имей Фридрих II возможность воевать с русской армией в Польше один на один. А впрочем, зачем же представлять? Достаточно вспомнить Аустерлиц и Фридланд: сражения, проведенные в куда менее выгодных стратегических условиях, чем предполагаемая война Пруссии и России. Александр I первым (ха!) столкнулся с перспективой стать «главной угрозой» — и она ему очень не понравилась: «Его мы очень смирным знали, Когда не наши повара Орла двуглавого щипали У Бонапартова шатра». К счастью, это был лишь мираж. Главная борьба по-прежнему велась между Парижем и Лондоном, так что император Наполеон начинал свой Второй польский поход (заметьте, характерное название) в качестве... верно, очень крупной карательной операции, конечной целью которой было ударить по Англии. Император выступал, имея за спиной Испанскую язву с ее Вторым (первым) фронтом, две великие державы, не принимающие его Системы, одну великую державу, что открыто воевала с ним уже десять лет, — чтобы разбить четвертую великую державу, причем за два-три месяца. Финал был немножко предсказуем. Не разрывай Европу более серьезные конфликты, и провал 1812 года остался бы в истории чем-то вроде неудачного похода Дария в Скифию (мифического ли, настоящего). Российская армия ведь была истощена не менее французской, но обладала куда меньшими возможностями для восстановления. У Наполеона уже к лету следующего года была не меньшая воинская сила, чем прежде, тогда как участие России в войне зависело от английских субсидий, а также Вены и Берлина, без выступления которых все кончилось бы новым Аустерлицем. (Если бы он вообще состоялся.) А так: «Едут, едут по Парижу наши казаки». А то, что доехали они туда благодаря ряду факторов, на которые Россия повлиять была бессильна, а могла только с большим или меньшим успехом использовать, — вопрос второй. Наполеона погубили пробуждающийся романтический национализм и бессердечный британский капитализм, во времена которого Россия, с ее куцой экономикой и миллионами белых рабов, будто оставшихся где-то в Средневековье, смотрелась откровенно диковато. Александр I чувствовал странность этого гранд-великодержавия и старался подпереть возросшую роль России за счет идеологического союза с европейскими монархиями. Царь испытывал нечто вроде геополитического синдрома самозванца, а вот его брат — нет. Николай I — один из наиболее бездарных коронованных дипломатов в истории России. Ему удалось почти невозможное — на время превратить романовскую империю в главную угрозу для ведущих стран Запада. Реальных предпосылок для этого не было, но удержаться от угроз а-ля «прислать миллион зрителей в шинелях» царь не смог. К счастью, поскольку Россия по-прежнему оставалась угрозой номер два, последствия николаевского тупоумия были относительно щадящими: Восточная война еще продолжалась, а Франция в лице Наполеона III уже обдумывала, как проведет англичан, неожиданно для всех заключив с русскими сердечное соглашение. Так и вышло, Парижский мир стал оплеухой английской дипломатии, которую у нас обыкновенно переоценивают за счет островного положения и успехов Первой промышленной революции. В действительности же лондонские политики совершали не меньше, а то и больше ошибок, нежели их континентальные противники. Просто они могли их себе позволить. Но вернемся к России — Восточная война вернула ее к привычному положению, так что Романовым осталось лишь извлекать выгоду, выступая то симпатизантом Франции, то надежным соседом Германии. Можно было вести «большую игру» с Англией в Средней Азии и в Китае, можно было даже напороться в этой игре на Мукден и Цусиму — что с того? Пока эпоху определяло соперничество Лондона и Берлина, царь мог терять флоты и целые армии, не опасаясь никаких последствий. После Японской войны Россию тут же пригласили поучаствовать в новом грандиозном предприятии: разделе Ближнего Востока и Центральной Европы, причем приглашение пришло от страны, сделавшей победу Японии возможной, — от Англии. Ну разве не замечательно быть угрозой второго плана?