А вот у Эсмеральды Ивановны Пузликовой в личной жизни произошло большое несчастье: муж живым вернулся. И ладно бы с работы или там командировки, так нет же — из СВО. Стоит в дверях, весь целый — на двух ногах, голова при нем и руки из задницы растут (а у него так и до контракта было). Подруги и приятельницы очень сочувствовали Эсмеральде Ивановне. — Сама не знаю, как это со мной случилось, — говорила она дрожащим голосом. — Только подписали документы, уехал, я уже и оградку присмотрела, а он — живой. Я три дня ревела, верите? Подруги и приятельницы верили. С ними, впрочем, такого никогда не случалось, но понять охватившее безутешную не-вдову горе они могли. Муж, которого, кстати сказать, величали Николаем Петровичем Хреньковым, а если попроще, среди своих, то Колька Хрен, тоже испытывал от своего состояния большие неудобства. Соседи смотрели на него с гадливостью и норовили нарочито пройти мимо, не поздоровавшись, тогда как законная супруга всякий завтрак начинала словами, заранее не сулившими ничего хорошего: — Ну, расскажи-ка, как ты там спасся? А спасся Николай Петрович так: он родного отца-командира застрелил. Не специально, конечно, по рассеянности и слабому своему зрению. Он, собственно, и стрелять-то не хотел, но уж вышло, как вышло. Сначала его там же убить хотели и уже начали было бить смертным боем, но тут новый командир, который давно уже метил на место старого, застреленного, решил смилостивиться и просто отправить Николая Петровича на убой. Выдали ему рацию, сухарей и сломанный автомат без патронов. Говорят: иди, такой-сякой, и не возвращайся. Пошел Николай Петрович вперед, потом пополз, а как наступила ночь — залег и занял вокруг себя круговую оборону. Хорошо, конечно — в небе месяц светит, небесные тела всяческие пролетают, одно только плохо — холодно. Замерз Николай Петрович, лежит в воронке — последний сухарь сосет. Слышит вдруг — радио заработало, его вызывает. — Ты, — говорит радио, — уже умер? Ответь утвердительно, не нервируй командование. А Николай Петрович уж на что россиянин, а врать сызмальства не привык. — Нет, — отвечает, — живой еще. Сухарь сосу. Заругалось тогда радио, рассердилось, и пошла в сторону Хренькова карательная команда. Новый командир же проспался, понял, что хвосты обрубать надо, — и послал из тех, кого не очень жалко. Идут они Николая Петровича убивать, не зная того, что завис уже над ними вражеский дрон. И только они к той воронке подошли, как начало все взрываться, бухать и ахать. Одним словом — салат мясной «Ошибка сапера». Наутро вокруг воронки тела валяются, а Николай Петрович с сухарем своим целехонек лежит. Замерз только. Что делать? Командир новый, он хоть и дурак был, но не глупее старого. Решил он: раз такое дело, раз не удалось Хренькова убить, то, стало быть, планида у него такая, счастливая. А против планиды не попрешь — ну вот хоть будь ты майор, хоть даже генерал-лейтенант. Вызвал тот командир Николая Петровича, обнял как брата и организовал ему полный апшид. Взял тогда Хреньков другой сухарь и домой поехал, но Эсмеральда Ивановна до этого места никогда рассказ не дослушивала — рыдать начинала. Правду все-таки люди говорят: тринадцатый муж — к несчастью.