Кстати, существует известное и очень распространенное мнение о том, что широкие народные массы — они всегда за свободу, равенство, братство, а правительства — сидят и видят, как бы задушить эти души прекрасные порывы. Так ли это? Далеко не всегда. Даже сегодня, в наш век проработанных и осознанных людей, любителей больных собак из приютов, вегетарианцев и асексуалов, можно заметить, что в некоторых обществах стихийно образуются квазиинквизиторские группы, по тем или иным поводам шельмующие своих сограждан. Культура отмены — классический пример истерического поиска врагов, своего рода шпиономания для сытых в мирное время. Что же говорить о далеком прошлом, когда не было интернета, электричества и прогрессивного налогообложения? Возьмем опять-таки в пример первую европейскую со времен античности государственную веротерпимость, данную Священной Римской империи в Аугсбурге. В то время как во Франции католики резались с гугенотами, в то время как в Нидерландах убивали кальвинистов, а в Англии брали на мушку всякую «грязную ирландскую католическую собаку», жители империи могли выбирать нужного в конфессиональном плане курфюрста и жить себе спокойно. И они жили, и жили они так почти пятьдесят лет, а потом начались памфлеты и пасквили о всемирном протестантском заговоре с тайным центром в Гааге или задуманной католиками новой Варфоломеевской ночи. Общественное мнение было подготовлено задолго до того, как был сделан первый выстрел Тридцатилетней войны. Неудивительно, что в Пруссии XVIII века — уникальном меритократическом государстве, какого до того не было и Бог знает, когда еще будет, — свободы и права приходилось вводить сверху, против воли жителей. Не «чаяния народные», а воля Фридриха II и тяга прусской государственности к «геометрической» пропорциональности во всем привели Пруссию к первой реальной (личной) веротерпимости в Европе. Дай король волю «массам» — и протестантские священники с паствой устроили бы ему вторую Англию или первую Испанию. Не подданные требовали отменить пытки или ввести знаменитое равенство прусских граждан перед судом и законом. Это сделал Фридрих II, вынужденный впоследствии уступить мельнику, грозившему подать на монарха в берлинский суд. Не просветители, не помещики и даже не крестьяне убедили короля сократить барщину вдвое — это было его решение, основанное на чисто фридриховском сочетании гуманизма и прагматизма. Разумеется, Пруссия — в XVIII веке небогатое, небольшое государство, великая держава больше по названию, чем в действительности — не может служить образцом в смысле распространенности такого подхода. Прусская модель, по большинству параметров превосходящая современные ей аналоги, была слишком оригинальна, чтобы экстраполировать ее пример на всю историю трудных взаимоотношений верхов и низов. Куда чаще мы можем наблюдать картины, когда глухие к требованиям времени и масс правительства упорно доводят дело до кровавой развязки (Николай II в этом смысле — эталонный пример), но. Но — так бывает не везде. Писано на телефоне, с бокалом вина и видом на Bayerwald.