Арбузариум

Не комментируя это шипение по существу, хочется напомнить о тех временах, когда внутриполитическое положение Германии также становилось предметом аппетитов белой курицы. И здесь надо начать с того, что польско-германская история последних ста лет некоторым образом повторяется — если не в деталях, то по смыслу. Первые выстрелы Мировой войны польские земли встретили разделенными между тремя империями: Австро-Венгрией, Германией и Россией. Принадлежавшие первым двум державам провинции были наиболее экономически развиты, их жители пользовались большими политическими правами и, в общем, во всех отношениях стояли выше своих российских собратьев, которых в «Привислинском крае» (как официально называлась Польша в романовской монархии) рубили шашками горцы из «Дикой дивизии». В ходе военных действий российские войска были отброшены из польских владений царя, после чего, в конце 1916 года, австрийское и германское правительства объявили о создании Польского королевства. Это был проект генерала Людендорфа, надеявшегося, что «союзная Польша» выставит для Центральных держав не менее трехсот тысяч солдат. В Берлине долго не решались на такой шаг, но после того, как Николай II последовательно отказался от ряда предложений о начале мирных переговоров, решение было одобрено. Разумеется, никаких сотен тысяч солдат Центральные державы не получили, а получили они поляков, требовавших передать им австрийские Галицию и Волынь, а также ряд территорий в немецкой Силезии и других областях, где немцы и поляки соседствовали столетиями. Затем случилось вступление в войну США, после чего торжествующая Антанта начала фаршировать польского гуся яблоками. В 1918–1922 гг. поляки успели повоевать практически со всеми соседями, включая и Германию, на свою голову решившую поучаствовать в воссоздании польской государственности. Битва под Варшавой избавила поляков от худшего, но украинский поход Пилсудского помешал Польскому государству разрешить все «территориальные конфликты» на своих западных границах. В двадцатые годы Польша располагала примерно тридцатью дивизиями, на что разоруженная Германия могла ответить лишь своим стотысячным рейхсвером. Благодарность в политике — редкое дело, но даже на этом фоне Польша выглядела довольно неприглядно. (В наше время тоже мы можем наблюдать польскую благодарность Германии и всему ЕС в целом.) Неудивительно, что вероятность польской агрессии оценивалась в Берлине очень высоко: политика Польши не делала ничего, чтобы развеять эти опасения, — совсем напротив. Что тогда, что сегодня польское общество представляло собой невыносимую смесь комичного гонора и кичливых угроз. В 1929 году немецкий Генеральный штаб провел военно-стратегическую игру, по предложению малоизвестного тогда Эриха фон Манштейна дополненную дипломатической компонентой, о которой Манштейн не без иронии писал уже после Второй мировой войны: Одновременно «министры иностранных дел» обеих сторон занимались составлением и отправкой в Совет Лиги Наций дипломатических нот, в которых они пытались склонить симпатии международного сообщества на свою сторону. Так, например, действительный статский советник фон Ринтелен, игравший роль польского министра иностранных дел, старался убедить своих коллег, заседавших в Женеве, в том, что Польша начала боевые действия исключительно в ответ на провокации с германской стороны. В свою очередь германский «министр иностранных дел» основной упор делал на растущую военную угрозу с польской стороны. Как оказалось, фон Ринтелен гораздо лучше справился с поставленной перед ним задачей, чем его «коллега». Его потрясающая изобретательность в придумывании провокаций, якобы совершенных Германией, постоянно ставила в тупик противоположную сторону. Тайный советник Кепке, который в совершенстве владел дипломатическим языком, очень умело формулировал предполагаемую реакцию Совета Лиги Наций. Вместо того чтобы принимать энергичные меры по обузданию агрессора, он чаще всего ограничивался уклончивыми ответами и туманными обещаниями, то есть всеми теми отговорками, с которыми впоследствии приходилось на практике сталкиваться при обращении в Лигу Наций. Замени в этом тексте несколько фраз, добавив сюда отравленное пиво из Львова, восемь лет бомбежек Донбасса или две тысячи жителей Цхинвала, якобы убитых грузинами за несколько часов, — и картина приобретет вполне современный характер. В 1932 году, когда совокупными усилиями французской и польской дипломатии были торпедированы все попытки канцлера Брюнинга стабилизировать внутреннее положение Германии, рейхспрезидент Гинденбург поручил сформировать правительство аристократу фон Папену, управлявшему страной посредством чрезвычайных декретов, утверждаемых фельдмаршалом. Перед генералами рейхсвера была поставлена новая дилемма: возможно ли подавить предполагавшиеся попытки коммунистического или нацистского мятежа, одновременно отражая вторжение поляков, которые обязательно воспользовались бы немецким кризисом? Учения 1932 года показали, что это невозможно, и Папен был немедленно отправлен в отставку. Сменивший его на канцлерском посту генерал Шлейхер попытался привлечь общественные организации (читай — партии, располагавшие собственными военизированными структурами, вроде «Стального шлема» или нацистских штурмовиков) к армейским мероприятиям по защите от предполагавшегося польского вторжения. Единственной партией, отказавшейся помогать правительству, стали нацисты, действовавшие в духе «чем хуже, тем лучше». А что же поляки? Дождавшись, когда Гинденбург поручит Гитлеру сформировать собственный кабинет, маршал Пилсудский приступил к действиям. В начале 1933 года поляки демонстративно усилили свое военное присутствие возле Данцига и запросили Париж о готовности Франции участвовать в предстоящей военной кампании. Польский посол в Германии заявлял о неизбежности столкновения, войска начали приходить в движение, но реакция французов поставила на этих планах крест. Французское правительство отреагировало на польский зондаж крайне вяло, и Пилсудский начал перемену дирекции, в январе 1934 года заключив с Гитлером пакт о ненападении сроком на десять лет, а спустя всего год у поляков исчезли даже теоретические шансы на победу в противостоянии один на один. (Сделало ли это польскую политику более здравой? Ничуть.) Разумеется, тогдашнюю ситуацию можно переносить на нынешнюю лишь в порядке невеселой шутки. Не говоря уже об уровне аналогий (и пресловутом германском контексте), заявленных в приведенной ниже заметке, «АдГ» не является ни ультраправой, ни тем более неонацистской партией, а роль и место Германии в современном мире значительно меньше, чем в 1933 году. (Когда это изменится — вопрос отдаленного будущего, а не сегодняшнего дня.) Последнее обстоятельство окончательно придает кудахтанью «озабоченных» СМИ фарсовый оттенок, а что же до поляков и Польши вообще, то эту страну недаром назвали гиеной Европы.