Арбузариум

Кстати. Работал я на одном пищевом гиганте: молоко, сыры, ряженка и все остальное, что дает нам доброе животное с красивыми глазами — корова. Монополистом мы не были, но две трети рынка в Донбассе занимали. Заводом владел один видный региональный политик, он теперь, кажется, в застенках киевской хунты, но я могу и напутать. В общем, один раз в месяц приезжал его сын приезжал выгребать кассу, радуя нас видом своего немецкого кабриолета. Так вот, если вы не знали или не думали об этом, то молоко и прочий кефир — это скоропортящийся продукт, опасное дело. Поставишь чего куда мало — покупатель уйдет, переборщишь — товар пропадет. А поскольку мы работали по такой системе, что все лишнее крупные оптовики нам не оплачивали, то ошибаться было нельзя. И я не ошибался, потому как работал с несколькими сетями, ошибка с которыми могла стоить нам дорого. А не ошибался я потому, что общался с простым народом. (Учиться у народа — нравственный императив всякого интеллигентного человека со средним образованием.) Я приезжал, я выходил из машины («кабан» у меня тогда был, мерс — что на авианосце ездишь), я шел к людям, я смотрел на прилавки, я трогал молочку руками и разговаривал с ней. Потом поднимался наверх, к маркетовским манагерам, и спрашивал: — Сколько. А они мне: — Столько. А я в ответ: — Не многовато ли?.. Они начинали утверждать, что не только не многовато, но и, пожалуй, мало, даже совсем недостаточно. Я спорил, мы поднимали продажи за прошлую неделю и размахивали руками. Мне грубо предлагали чаю, я вежливо отказывался. Наконец, вопросы с маслом и молоком разрешались ко всеобщему неудовольствию, после чего я выходил, уходил и садился в свой мерс, откуда звонил разным женщинам, например жене. Это был творческий процесс на базе опыта, научного метода и интуиции, подсказывавшей мне: «Похолодает, наебень побольше кефира». За это, собственно, мне и платили деньги, на которые я заправлял кабана или скорпа (немецкая сборка, луганские дороги, волочащаяся выхлопная труба). А иначе зачем вообще были нужны я и мои коллеги из отдела продаж, секции VIP-клиентов? Не проще тогда было бы посадить человека на трубку и обзванивать маркеты? Вот. А еще у нас был директор по продажам, который фактически осуществлял постоянное руководство заводом. Это был молодой мужчина, похожий на уцененную версию Брэда Питта — он еще мазал волосы какой-то хуйней, отчего они красиво блестели на солнце, отражая потоки весенней воды и щеголеватых сорок, снующих по своим птичьим делам. Директор был противоречивой личностью. С одной стороны, наши жены дружили (а как вы думали, я попал на это теплое местечко? Благодаря харизме и талантам, что ли?), с другой — он был законченный кретин, скотина, дегенерат. Большую часть рабочего времени это можно было выносить, но периодически с директором случались озарения, вследствие которых нам всем — мне, коллегам, молоку — приходилось туго. Дело было в том, что директор хотел развиваться и постоянно читал книги (он и в Европу ездил, смотрел, как у них там все устроено, после чего пытался отстоять хотя бы часть доходов, вложив их в технологии, но регионалов сын каждый раз клал на новые станки свой болт). Но если бы он читал, скажем, Джека Лондона или О. Генри, то это было бы еще неплохо. Увы, читал он мотивационные книги и советы по управлению молоком. Так мы узнавали на совещаниях о том, что беда — это та же победа, только без двух букв, а однажды директор пришел к нам со сверкающими глазами (все поежились) и сказал, что нашел Уникальную Формулу [расчета поставок продукции]. После этого завод на две недели превратился в сумасшедший дом для отставных математиков без выходного пособия. На словах формула обещала нам полностью искоренить потери продукции, а на деле никто не мог понять, как именно ее нужно применять. Директор горячился, кричал, один раз даже выбежал из кабинета, громко хлопнув дверью, но мы, суровые практики скоропорта, все равно задумчиво качали головами. Формула выглядела как бред сивой кобылы, и все попытки рассчитать по ней заказы оборачивались то слишком малыми, то слишком крупными партиями товара. Это было прямо как в том анекдоте про японцев, аппарат для стрижки и головы, но директор отказывался признавать факт разнообразия вообще и факторов продаж в частности. Он неоднократно пытался провести нам показательное высчитывание, но каждый раз сбивался и начинал горячиться, в конце концов срываясь на фальцет. Тем не менее после двух недель мозгового штурма Уникальную Формулу директивным образом было велено взять на вооружение. И тут на совещании взял слово ваш покорный слуга. Обыкновенно-то я сидел и в нужных местах кивал головой, но, видя общее смятение, мне пришло в голову, что вот он — мой молочный Тулон. В кино так часто бывает — молодой специалист произносит речь, после чего его назначают заместителем, с правом бесплатного посещения заводской столовой и персональным водителем. Я предложил организовать опытную делянку. Я сказал так: раз нет еще полного понимания новых принципов работы, то не стоит рисковать всеми сетями. Давайте возьмем кого не жалко — в этом месте был использован эвфемизм — и на его участке обкатаем вашу формулу, товарищ директор. Так я сказал, а про себя подумал еще: и все поймут, что это хуйня полная, и продажи не упадут. Все молчали, никто не вышел вперед, чтобы обнять меня как брата. Директор сделал кислое лицо, вспомнил про свою жену и сухо поблагодарил меня за идею. Конечно, ничего подобного сделано не было. Уникальная Формула слетевшим с рельсов товарняком устремилась на крупный опт и была тихо зарыта-забыта спустя две недели резко упавших продаж и выросших расходов. Больше Тулонов мне не предоставлялось, а потом я уволился. Зачем я рассказал вам эту историю? Ну, во-первых, она смешная и показательная, а во-вторых, отлично иллюстрирует ту мысль, что формальные законы — ничто, а люди, говоря общо, — массы — все. Вот в Америке, с ее конституцией и проституцией, — Трамп, а в России — Путин. Что, сынки, помогли против них декларации прав человеков? Хер они вам помогли, потому как процент бедных дебилов в обществе вырос, легко снеся всю систему сдержек и противовесов. А директор мой бывший — он потом в чан с мылом упал и заживо сварился. Мыло называлось «Запах Парижа». Такой вот комический финал у этой прозаической, жизненной истории.