Арбузариум

Президент быстрым шагом шел по внуковскому коридору. — Как американец? — спросил он, не оборачиваясь. — Не перестарались, целый? Молодой чекист едва обозначил улыбку. Зубоскалить даже за спиной у Верховного главнокомандующего было чревато. — Так точно, Владимир Владимирович. Целехонький. Сидит, отмокает. Президент кивнул, а про себя подумал: «Молодцы». Еще несколько поворотов — и показался секретный проход в туалет для ВИП-персон аэропорта Внуково. Быстро, по-военному, ответив на приветствия ФСОшников, Путин подошел к нужной кабинке и поздоровался. — Рад вас видеть, Джон. Как долетели? Директор ЦРУ Джон Рэтклифф сидел на толчке, бессмысленно вращая глазами. С уголка губ повисла капелька слюны — обычное следствие применения нейротоксина. В течение следующих пяти, максимум десяти минут сознание американца должно было оставаться чрезвычайно восприимчивым для всего, что посчитают нужным ему сообщить. Именно ради этих минут и была начата уникальная операция «Брат III», но действовать надо было быстро, пока охрана директора не догадалась, что происходящее — не обычный приступ диареи у их шефа. — Джон, вы меня слышите? — начал Путин и тут же выругал сам себя. «Что за глупость, конечно слышит. Не теряй времени, Володя — надо колоть, пока он тепленький». — Джон, надо, чтобы вы все запомнили и пересказали потом Дональду. Хорошо? Рэтклифф изобразил что-то вроде согласия. Расслабленные мышцы лица цэрэушника не позволяли рассчитывать на большее, и Президент приступил к главному. — Ладно, слушайте. Меня надо понять. Слышите? Меня очень надо понять. И Россию, нас обоих. Очень важно, чтобы в Белом доме продолжали искать со мной точки соприкосновения. А они есть, надо только постараться. Вот вы и старайтесь. Хорошо старайтесь, не спешите. Вы меня поняли? Директор ЦРУ шумно выпустил газы. Президент поморщился, но продолжил. — Скажите Дональду, что только он сможет меня понять. Не европейцы, они не смогут. Слабаки. А он сильный, очень сильный. Особенно теперь, в Иране. Начать войну, чтобы потом вернуться к экономической блокаде — это сильно. Мы его здесь очень уважаем, еще сильнее, чем раньше. Рэтклифф уронил голову на грудь. — Запомнили? Только Дональд способен найти ко мне путь. Он поймет, он умный. И сильный. Он обязательно справится, он всем покажет. Они не смогли меня понять, а он — сможет. Ему надо только придумать, что мне предложить, а я возьму. Надо будет постараться, но все получится. Американец захрапел. — Что с ним? — спросил Президент, обращаясь непосредственно к врачу, вводившему нейротоксин. — Начинает приходить в себя, товарищ Верх... — Не надо слов. Сколько у нас еще времени? — Минута, может, две. — Спасибо, понял. Давайте закреплять. Рядом с Владимиром Владимировичем как по волшебству появилось блюдо. — За понимание, — сказал Владимир Владимирович голосом, каким обычно произносят тосты, поднял голову американца и ловким движением отправил в безвольно открытый рот первый посикунчик. — Жуйте, глотайте, Джон. — Ам... мм... кхг-к... — За дух Анкориджа! В глотку цэрэушника отправился второй посикунчик. Рэтклифф успел проглотить еще два, прежде чем действие нейротоксина прекратилось. Использовав сонное состояние еще не пришедшего в себя американца, российская делегация удалилась из туалета так же незаметно, как и появилась. Улетая в тот же вечер обратно, Рэтклифф написал в закрытый правительственный чат на двести персон: Величайшему ПРЕЗИДЕНТУ в истории ВЕЛИКОЙ НАЦИИ США! Встреча прошла лучше, чем ожидалось. Меня принял лично Владимир (сильный парень, как ВЫ и говорили, господин ПРЕЗИДЕНТ!), но почему-то в туалете. Наверное, на него давят кремлевские ястребы и этот ужасный грубиян Медведев. Путин угостил меня русским блюдом posikunchiki и доверительно признался, что очень уважает и любит ВАС. Он готов к сделке только с ВАМИ и ни с кем больше. Думаю, мы на верном пути, раз Владимир ведет себя настолько доверительно. Нейротоксин оказался липой, но дух Анкориджа (и немножко Внуково) по-прежнему витал в воздухе.