Арбузариум

Брачный вопрос и Узбекистан (из книжки «Специалист в Сибири») Как известно, самый последний человек Советского Союза стоял в моральном отношении неизмеримо выше самого честного жителя Запада. Об этом открыто, не скрываясь, говорили советская печать и такая же литература. В одном из пронзительных стихотворений времен Холодной войны мы встречаем сценку, когда туристу из РСФСР предлагает себя падшая женщина огней большого города. Она уговаривает, она демпингует, но он, наш человек, неумолим. — Откуда же вы? — спрашивает она его в отчаянии. — Я — русский, — отвечает тот, и пораженная жрица любви бессильно отступает. Вот как было поставлено дело нравственности в СССР. Недаром иностранцы всех времен завидовали нашим мужьям. Находились, однако, и такие, которые ставили свое перо на службу капитала, на службу пушечным и колбасным королям. Среди таких горе-писак мы с негодованием называем немецко-фашистского инженера Рудольфа Вольтерса, в 1932–1933 гг. работавшего в Новосибирске. Взявшись за тему семейной жизни, он писал: Группы из 15–20 человек инженеров и рабочих отправлялись в полугодовые путешествия в Туркестан, на Алтай, к Байкалу, в Якутию. Когда такая группа возвращалась, в управлении устраивался маленький праздник, на котором читались доклады и раздавались премии. Эти изыскатели преодолевали серьезные трудности, некоторые погибали от сыпного или брюшного тифа и так и оставались на трассе. Жены этих «командировочных» обычно оставались дома, и, как правило, не проходило и 14 дней как они находили себе постоянных запасных мужей в «тылу». Меня потрясало, с какой естественностью вели себя эти женщины. Но одновременно я видел, что это был такой «обычай», и что никто не имел ничего против. Откуда, спрашивается, мог знать об этом почти не разговаривавший по-русски архитектор? Больная фантазия или ущемленное самолюбие, а может быть, вылазка классового врага-вредителя, окопавшегося в среде честной советской инженерии. И несмотря на всю чудовищность своих обобщений, Вольтерс продолжает рассуждать о морали и нравственности. Русские женятся очень рано, женщины — в 17, мужчины — в 18–20 лет. Это как раз очень просто. Человек идет в «загс» и через пять минут получает свидетельство о браке. Так же просты разводы, и так же часты. Для развода достаточно, чтобы один супруг обратился в загс; второй получает официальное письмо: «Вы разведены», и дело сделано. Даже нет необходимости в том, чтобы один супруг заранее предупредил другого. Поэтому неофициальный, так называемый «товарищеский брак», встречается гораздо реже, хотя и он признается государством. Но в этом случае при разводе супруги должны дать себе труд разобраться между собой. И что? А то: Если раньше женщина сама могла решать, рожать или не рожать своего ребенка, то по новому закону первый ребенок каждой женщины должен быть рожден. Только в случае повторной беременности аборт разрешается и зависит от желания женщины. Поскольку для этих молодых товарищей дети — только лишние едоки, таким правом широко пользуются и рассказывают о «ликвидации» детей с полной открытостью и равнодушием. Зато же: Правда, вследствие этого в России почти нет такого разгула общественной проституции, какой можно встретить в больших городах почти всех прочих стран, но если заглянуть за кулисы, то открывается весьма печальная картина брачных отношений. Какая? Семейной жизни практически больше не существует. Причина не только в ужасном недостатке жилья и том, что вес живут в хаотической тесноте, но и государственных законах, которые представляют пролетариям полную свободу, в том числе и от ответственности. И даже: Женщины, которые в России пользуются хваленым, возведенным в степень равноправием с мужчиной, должны тяжело бороться и заслуживают всяческого сочувствия. Они вынуждены работать так же, как мужчина, чтобы себя прокормить. Многие их них, слишком слабые и женственные, чтобы рано вступить в борьбу за выживание, пользуются первым подходящим случаем, чтобы выйти замуж. Это уже феминизм-фашизм какой-то. Закончив с обобщениями, Вольтерс пускается на низость, оскорбляя проводниц Турксиба и сибирячек в целом: В самом начале пути при попытке открыть наглухо закупоренное окно в купе, у нас треснуло стекло; и поэтому мы решили немедленно наладить дружбу с проводницами-ударницами. Их глава, называвшаяся «бригадир», была маленькая сибирячка, вырезанная из крепкого дерева, голубоглазая и светловолосая, но коренастая и приземистая, как все сибирские женщины, которые, по правде говоря, не первые красавицы. Господь Бог при сотворении не стал заниматься их отделкой. Вторая, Наташа, тоже будто вырубленная топором из одного бревна, была чернокудрой, с красивыми белыми зубами. Мы дали бригадиру сигареты — она курила, как дымовая труба, — и набили Наташеньке карманы леденцами; таким образом вопрос со стеклом был исчерпан. Пакость. Зато для жительниц Ташкента немец не поскупился на комплименты (здесь явно чувствуется рука Англии, посредством Германии желающей отторгнуть наш советский Узбекистан): Особенно красивы женщины, так красивы, как я нигде больше в России не видел. Стройные высокие женщины, с хрупкими лодыжками. Шелковистые черные волосы обрамляют тонкие лица, которым длинная узкая переносица придает некую неприступность, как у мадонн. И там же: В результате долгих напрасных усилий обнаруживаем одного узбека, понимающего русский. Он долго ведет нас, пока мы не оказываемся на большой улице нового города, откуда уже сами можем найти дорогу. У узбека, как и у всех прочих, только одна тема: хлеб, нет хлеба в стране, люди голодают. Он горд, и чувствуется, что он не любит русских, властителей узбекской «колонии». Это уже откровенная ложь: народ Узбекистана издревле тяготел к Скобелеву и Фрунзе. А Вольтерс меж тем продолжает чернить советские железные дороги и моральный облик граждан Союза. Проводница-ударница мягкого вагона поезда на Красноводск сначала хотела нас поселить по отдельности в разные купе. Мы воззвали к ГПУ и тогда она отперла четырехместное купе, в котором две постели были заняты. Два похожих на матросов пролетария с сильно пахнущими потом ногами разочарованно поднялись и были явно мало обрадованы помехой. Оба находились, как мы потом выяснили, в интимных отношениях с проводницами. Там, где русские, там грязь. При всем желании нам не удавалось содержать помещение в порядке. Наши товарищи заботились о том, чтобы селедочные кости и яичная скорлупа в избытке покрывали пол. «Там, где русские, там грязь». Мерзавец, видел бы он сегодня Калининград или Выборг! Сверкающие улицы, прекрасные лица правопреемников Советского Союза. Нет, читать это дальше решительно невозможно — такой русофобии не позволяли себе даже иностранные путешественники XVI века, немало изолгавшиеся насчет порядков на Руси. Закончим на этом: В отеле наши комнаты полны товарищей. Это русские, командировочные советского рыбного треста. Они встречают нас дружески, предлагают сигареты, леденцы и чай, и вскоре мы уже оживленно беседуем. Кто-то принес кучку раков и грызет их. Сейчас еще грязнее, чем утром. Русские и сами это видят, у них юмор висельников: — Неплохо мы живем в нашем раю, да? Десять рублей на питание в день, пятнадцать рублей стоит обед, неплохо, совсем не плохо. Я ложусь одетым на грязную постель. — Клопы? — спрашиваю у соседа. — Не десять, не сто, армейский корпус, — смеется он, и мне не остается сказать ничего другого, как: — Nitschewo.