Ани в стране чудес

Если долго смотреть в хрустальный бокал с шампанским на Патриарших или Остоженке, рано или поздно в нем отразится чья-то разбитая челюсть. У моего любимого Сергея Довлатова в «Соло на ундервуде» есть замечательная фраза: «Человек привык себя спрашивать: кто я? Там ученый, американец, шофер, еврей, иммигрант... А надо бы все время себя спрашивать: не говно ли я?». Подозреваю, что гости вчерашнего вернисажа обновленного пафоса в «ванили» этим вопросом не задавались вовсе. Зачем рефлексировать, если на тебе безупречно сидит пиджак из последней коллекции Prada, а в кармане лежит заветное приглашение? Все бросились повторять банальность: «Нулевые вернулись!». Но давайте честно: они никуда не исчезали. Так получилось, что просто водку с энергетиком заменили на вино и матчу. Природа человека осталась неизменно первобытной! Ребрендинг легендарного места затевался, очевидно, чтобы упаковать старый столичный шик в новые, рафинированные формы. А получился старый добрый трактир Гиляровского, куда завезли дизайнерскую мебель. Что могу сказать?! Фасад цивилизованности трескается ровно в тот момент, когда заканчивается первый ящик брюта. Поэтому следите, чтобы наливали неспешно. Обиженный (или нет?) ресторатор решил вручную донести свою оптику до голодного (или нет?) админа телеграм-канала, методично громившего его заведения. Ровно с той секунды, как перестали поступать транши, я так предполагаю, за «конструктивное» мнение о ресторанах. Классический сюжет. Как только ручеек иссякает, фуа-гра внезапно становится пересушенной, сервис хамским, а интерьер вульгарным. Обратите внимание, с каким сладострастным чавканьем медийное болото бросилось пережевывать эту новость. Интеллектуальный дефицит в инфополе настолько высок, что потасовка у барной стойки становится центральным событием. Коллективные сороки рунета уже сутки не могут оторваться от разбитого носа (или что там?) и взаимных плевков двух обиженных мужчин. Тащить в свои каналы блестящие осколки чужого позора, согласитесь, удобно, потому что о настоящей реальности говорить либо страшно, либо лень. Наш так называемый «свет» собирается в красивых интерьерах, обменивается вымученными поцелуями в воздух, но уровень накопленной агрессии таков, что триггером становится любой косой взгляд или неосторожный жест в гардеробе. Это абсолютное лицемерие: с умным видом делать вид, что именно здесь, среди шампанского и Prada, сейчас бьется пульс времени. Толпа упорно предпочитает обсуждать пену у борта тонущего корабля. Потому что думать о настоящем больно и страшно. А смаковать, как один персонаж не поделил что-то там с другим, безопасно, пошло и так сладко отвлекает.