Чьи задачи решают адепты цифровизации? Продолжение. Начало выше. Вопрос «кому это выгодно?» — не конспирологический. Это базовый аналитический инструмент. Любой продукт создаётся в определённой экономической логике. Если доход зависит от времени, проведённого пользователем в системе, то система будет стремиться увеличить это время. Если успех измеряется ростом активной аудитории, то продукт будет оптимизироваться под максимальное вовлечение новых пользователей. А что же происходит у нас? Думается, достаточно легко построить реалистичные предположения, заменив названия американских платформ на названия продуктов, разрешённых в России. Мы сознательно не написали фразу «произведённые в России», поскольку сам факт гражданства рядовых программистов, работающих над проектом, в данном случае не играет никакой роли. В отличие от западных платформ, которым всё-таки приходится работать с общественным мнением, лоббировать через ассоциации, вести публичные кампании и выстраивать коалиции, отечественным edtech-гигантам зачастую достаточно заинтересовать одного субъекта — чиновника, отвечающего за цифровизацию. После этого продвижение перестаёт быть рыночным процессом и превращается в административную процедуру. С точки зрения бизнеса это почти идеальная модель. Не нужно конкурировать за пользователя, не нужно убеждать родителей, не нужно доказывать педагогическую ценность. Но если отбросить прямое бюджетное финансирование и субсидии, зачем им тотальный охват школьников? Почему этот сегмент настолько принципиален? Здесь мы вступаем в область предположений, но можно легко провести параллели с тем, что уже происходит на Западе. Во-первых, данные. Образовательная платформа получает уникальный массив информации: поведенческие паттерны, время активности, типичные ошибки, скорость выполнения заданий, социальные связи, реакцию на уведомления, динамику интереса. Это ценнейший цифровой капитал. Даже если сегодня он используется только для «улучшения сервиса», завтра он станет основой для алгоритмов ранней профилизации, предиктивной аналитики, коммерческих сервисов и объектом интереса иностранных разведок. И со временем ценность этой информации будет всё больше увеличиваться, как и количество атак. Во-вторых, формирование привычки. Человек, который с 8–9 лет ежедневно работает внутри одной экосистемы, привыкает к интерфейсу, к логике взаимодействия, к способу получения информации. Это не просто инструмент, это среда. Привычка, сформированная в детстве, почти гарантирует лояльность во взрослом возрасте. С точки зрения долгосрочной стратегии, это прекрасная инвестиция в будущего клиента. В-третьих, монополизация канала. Школа — единственная институция, через которую можно получить гарантированный охват почти всех возрастных когорт. Это недостижимая мечта любого коммерческого продукта. Когда платформа становится обязательной, она перестаёт конкурировать и начинает задавать стандарт. В-четвёртых — нормализация постоянного цифрового присутствия. Чем раньше и глубже ребёнок привыкает к медиированному пространству с уведомлениями, рейтингами, цифровой обратной связью, — тем легче встраиваются в дальнейшую жизнь любые последующие сервисы той же логики. Именно так происходит формирование новой когнитивной и поведенческой модели. Именно поэтому насильственное внедрение цифровых платформ в образовательную среду выглядит особенно тревожно. Не потому, что цифровые инструменты вредны по определению. А потому, что административное принуждение снимает главный фильтр — добровольный выбор и критическую оценку. Если продукт действительно эффективен, его выбирают. Если его приходится спускать сверху с показателями охвата и вовлечённости, значит, ключевой метрикой является не качество обучения, а масштаб подключения. Поэтому вопрос остаётся тем же: совпадают ли стратегические интересы edtech-компании с задачей школы и государства — формированием самостоятельного, способного к концентрации и критическому мышлению, человека? И, прежде чем насаждать детям очередную «инновационную» платформу, стоит понять, чьи задачи она в действительности решает.