Адвокат Швырева Надежда, Москва

Судебные экспертизы в спорах о детях. Часть 1. Когда нейтралитет становится проблемой Про судебные экспертизы. И про то, как меняются наши представления о надежности экспертных организаций. Еще совсем недавно мы настаивали на том, чтобы экспертиза проводилась в государственной организации. Потому что с частными мы повидали всякое. Но теперь, кажется, придется пересматривать эту установку. Например, за последнее время мы получили две экспертизы из государственных учреждений — на 8 Марта и в Минюсте, — которые нас, мягко говоря, сильно разочаровали. Экспертизы стали неоправданно нейтральными. Как будто государственные организации пресытились семейными разборками и ушли в нейтралитет. Настолько нейтральными, что становится вообще непонятно: что это за такие специальные познания, которые позволяют просто пересказать услышанное, не исследуя природу услышанного? Например, ребенок говорит, мол, мама/муж мамы/бабушка меня били. И, казалось бы, перед экспертом открывается огромное поле для исследования. Как били? Когда? За что? Что конкретно происходило? Где? Кто это видел? Что ребенок вообще вкладывает в слово «били»? Сам ли он вспоминает эти события? Насколько этот рассказ соответствует возрасту ребенка? Не является ли он результатом внушения? Это с ним точно было или ему сказали, что так было? Но вот эта часть истории почему-то оказывается за пределами исследования. То есть мы не исследуем, может ли сказанное быть правдой. Не исследуем происхождение этих слов. Не исследуем причины сформировавшегося негативного отношения ребенка к матери. Мы просто фиксируем результат. А результат на выходе очень удобный: ребенок прекрасно адаптирован там, где сейчас находится. И дальше возникает совершенно убийственная для семейных споров логика. Кто первым фактически забрал ребенка — тот и получил преимущество. Потому что проходит время. Ребенок адаптируется. Привязывается к тому родителю, с которым находится. Его привычная жизнь теперь здесь. А эксперт приходит через год и констатирует именно сегодняшнее состояние ребенка, практически не исследуя, каким образом это сегодняшнее состояние было сформировано. По другому нашему делу такая государственная экспертиза, по сути, помогла разделить двух маленьких сестер. Одна девочка живет с мамой. Вторую папа у мамы отобрал. Девочке всего шесть лет. Экспертиза установила, что папу она любит. Папа любит ее. У папы она адаптирована. Маму, кстати, девочка тоже любит. Но говорит, что хочет жить с папой. И в итоге суд оставляет все как есть. Одна сестра — маме. Вторая — папе. И вот здесь у меня огромный вопрос к самому смыслу экспертизы. Потому что если задача эксперта заключается исключительно в том, чтобы описать мнение ребенка сегодня и пересказать его слова, не вникая в их суть, то, может быть, нам вообще не нужно сложное экспертное исследование? Мы и без эксперта знаем, что шестилетний ребенок за длительное время способен адаптироваться к тому месту, где живет. Нам как раз нужно другое. Нам нужно понять, почему он оказался в этом состоянии. И вот тут начинается самое интересное. Потому что ответ на этот вопрос мы неожиданно стали получать там, где вообще никому не советовали делать экспертизы. В негосударственных экспертных организациях. Продолжение — во второй части.