Жуткое

Самая устойчивая зрительская привычка этого года — требовать от экранизации объяснительную. Зачем столько эротизма у Бронте, что вы сделали с Гомером, почему «Фонари» выглядят именно так (потому что безупречны, следующий вопрос). Теперь объясняться должна «Кэрри»: зачем ей современность, столько людей и вообще восемь серий. Хотя экранизация Де Пальмы и прибита к пьедесталу, пересмотр оставил скорее комичное и местами отторгающее впечатление: обнаженные школьницы в открывающей сцене, устойчивый интерес камеры ко всем занимающим режиссера частям их тел, гротескное злоупотребление хичкоковской музыкой, до одури функциональные и полые персонажи. Чужое унижение здесь временами снято с таким удовольствием, что для собственного зрительского чувства становится тесновато. Флэнаган, помимо на зависть этичного подхода к истории и женщинам в ее центре, добавил сюжету необходимый воздух. У Де Пальмы пространство с самого начала настолько удушающее, что финальная бойня ощущается почти освобождением: наконец напряжению разрешают куда-то деться. У Флэнагана оно накапливается по мере того, как сужается пространство возможного, — ровно так же, как заполняются красным буквы в заставке. Он последовательно загоняет в угол и Кэрри, и ее обидчиков; мотивация убедительна, ловушка очевидна, но какое-то время еще можно представить себе другой исход — ну скажи ты эти два слова. Отсюда и смысл подробностей, которые легко принять за необязательное разрастание маленькой истории. Обидчикам тоже приходится жить между эпизодами травли, что-то объяснять себе, с чем-то мириться, чего-то бояться. Парадоксально, но именно это делает их гораздо более подкупающими, чем ягненкоподобную Кэрри — к большой ошибке Флэнагана, еще и непростительно привлекательную. Она вызывает почти автоматическое сочувствие, которому совсем нечем заняться: жалеть ее положено с первого появления, и дальше это чувство остается практически без работы. Остальные успевают раздражать, удивлять, располагать к себе и снова вызывать отвращение. Кэрри остается жалеть. Жестокость у Флэнагана при этом перестает быть специальностью нескольких назначенных злодеев с глуповатым оскалом. Она внезапная, аффективная и оттого гораздо более настоящая. Успеваешь увидеть в человеке что-то помимо способности мучить других — и тем неприятнее застать его за этим занятием. Все, что ты уже о нем знаешь, остается при нем; списать его в школьные чудовища и успокоиться больше не получается. У этой экранизации, помимо ригидности главной героини, уйма минусов: уморительно плотный плейлист, в котором следующая топорная песня уже мнется у двери, пока предыдущая договаривает; старательность, с которой история порой проговаривает уже вполне понятное; боязнь оставить хоть какое-то чувство без пояснения. Бережность к Кэрри тоже временами становится ограничением: хочется позволить ей больше злости, своенравия, чего-нибудь, что затруднило бы наше безоговорочное расположение. Флэнаган, конечно, метит в большую вселенную вокруг «сияющих» — и я бы очень хотела наконец увидеть ее собранной человеком, которому у Кинга интересны не только сверхспособности, но и вся прилагающаяся к ним человеческая неустроенность. Со всеми претензиями к «Кэрри», смотреть, как он заселяет этот мир, мне пока интереснее, чем в очередной раз проверять неприкосновенность оригинала.