вирши

Любить прошедшую любовь «Анна Каренина» (по половинчатым ощущениям) — роман об укладе жизни, жизни вообще и ее отражениях, супротив «Войне и миру», посвященному укладу смерти, смерти вообще и ее отражениям: Каренина пытается заглянуть за ширму положенной ей жизни и преодолеть эту условность точно так же, как Андрей Болконский, умирая, преодолевает условность смерти и пробуждается, или Пьер Безухов, не оглядываясь на Платона Каратаева, смерти больше не замечает («В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня — мою бессмертную душу!»). Все прочие — любимые — герои-проводники Толстого в «Карениной» интенсивно и интуитивно проживают события, ставя любое их осмысление, рефлексию проживания — супостатом, за событиями не успевающим: сначала почувствовать, принять решение, только потом — задуматься (или одуматься). Противоположные же естеству персонажи, в силу руководства правилами, законами и нормами приличия, перед «самой жизнью» (подчас алогичной, страстной, безумной, неправильной, дикой, одинокой) теряются полностью, не зная, что делать и как быть, поскольку не существует никакого регламента, на который можно опереться в своей интерпретации, оценке и последующих действиях: «Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим» Между умом (отданным на попечительство общественному мнению, укладу, привычкам) и чувствами-действиями (выражающими самость:саму жизнь) — зияющая — внутренняя и внешняя — пропасть, которая выкидывает на обочину; существуя всему в разрез, чувствуя себя на грани трагедии, в тотальном разладе мечты с реальностью, жизнь не может быть комфортна и спокойна, но позволяет отделять зерна от плевел, учит видеть и чувствовать отражения. Одно из самых важных лично для себя я нашел в реплике Долли: «Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я любила его, как любила, что я люблю свою прошедшую любовь к нему..» Носил эту мысль на языке, заучивал, репетировал, чувствуя настолько новое звучание, что даже и распознать значение окончательно был не в силах. Всегда казалось, что над проживанием расставания кружит призрак любви — некий романтизированный слепок памяти, который невозможно оживить, но который когда-то был настолько тотален, назойлив, как набоковские «muscae volitantes», что до сих пор одолевает при любом дуновении воспоминаний, заменяя собой реальность. Интерпретировал его как угодно: банально — ностальгия, строго — слабость и страх, житейски — влечение, — но точно не как «любовь своей прошедшей любви». Осознание того, что тоска, страдание, мечта, надежда по прошлому — может быть не только химера, а столь же сильное, настоящее чувство, оказалось освобождающим, спасительным, нужным в моменте, — и я как будто весь воссиял над своей памятью, которая казалась лишь изменчивым и обманчивым отражением: любовь прошедшую тоже можно любить, — ни на что не претендуя, ничем не заменяя, а во всю силу и страсть, как нечто самодостаточное, цельное, существующее помимо сентиментальных узоров памяти. «Анна Каренина» и эти строчки наложились на прослушивание дискографии Луны (которая последний месяц заменяет мне почти всю музыку). Кажется, что все ее песни, независимо от сеттинга, написаны так, будто «время вдруг остановилось, сердце замирает», — написаны в прошедшем времени, обращены к памяти о вещах, событиях, чувствах и умело избегают что настоящего, что будущего. В особенности это касается ну чисто «каренинского» («То, что мы видим, и то, что реальность Таким разным порою бывает Я в иллюзии этих таинств Нахожусь и снова теряюсь Мне не обидно, было что было Мне не страшно, будь что будет Я позабуду, если надо Пусть меня за это не судят») альбома «Заколдованные сны» (с четвертой по одиннадцатую песню — моего любимого), сказочный, сновидческий пафос которого полностью раскрывает поэтику «нехватки времени», развязывает руки и усиливает стандартные для Луны тропы, ибо «яркий полусон» на устах — всегда лишь неуловимое, далекое прошлое. Коля точно подметил, что местами пошловатые, скабрезные строчки позволяют песням трогать на ином уровне: через кринж выйти за границы кринжа. Так и с главной тематической рамкой: вся Луна — о притяжении расставания или невозможности обладания — о чувстве чувства, которое можно ошибочно принять за общее поп-место, за аберрацию памяти, легко поддающуюся романтизации, — но сила формулировок, музыки, образов преодолевает и ностальгию, и страх, и влечение — и открывается той самой любовью к любви прошедшей. Чувством сильным, честным и самодостаточным, как я теперь его понимаю. «Вновь закат нальётся цветом орхидей На лазурном берегу, там, где нет людей Мы летим на скорости, ветер нас ласкает Время вдруг остановилось, сердце замирает Вылетаем за предел опасности навстречу Звёзды тут, едва мерцая, о любви нам шепчут Ты спросил, люблю ли я, я тебе отвечу Солнце золотом укроет, и тебя я встречу Мы расстанемся к утру, несмотря на чувства Будешь ждать меня, мой ангел, без тебя мне пусто Я люблю тебя, мой милый, чистая свобода И любовь мою наполнят вспышки небосвода»