Киты плывут на вписку с ЛСД

Вдогонку. В самом конце Миршаймер еще говорит, что напавшие 7 октября хамасовцы не сделали ничего, что нарушало бы международное право, если вынести за скобки убийства гражданских и тому подобное. Поначалу можно решить, что дедушка просто дегенерат, но, если вдуматься, то он имеет в виду следующее. Миршаймер призывает разграничивать jus ad bellum (законы, согласно которым начинают войны) и jus in bello (законы, согласно которым войны ведут). По мнению Миршаймера, хамасовцы имели право атаковать Израиль согласно jus ad bellum, т. к. Израиль ведет против Газы боевые действия (взял в осаду, периодически бомбит). Военные преступления, которые при этом совершили хамасовцы, реальны, но они попадают под вторую категорию — нарушение jus in bello. Это разделение часто и впрямь нуждается в проговаривании, так как публика с трудом отличает «преступную войну» от «военного преступления». И еще большие трудности вызывает у нее тезис, что можно вести преступную (агрессивную) войну, не совершая военных преступлений, или вести войну правомерную, совершая при этом военные преступления. Сложно понять, как злодей может быть в белых перчатках, а жертва — с руками по локоть в крови. Поэтому публика тяготеет к упрощениям: если вы в белых перчатках и высчитываете «назу», то ваше дело автоматически становится правым. Но откуда вообще взялось это разделение? Оно не из политического реализма, к которому относит себя Миршаймер. Оно из традиции справедливой войны, на базе которой когда-то и формировались принципы международного права. В принципе можно представить себе «реалистические» обоснования деления на jus ad bellum / jus in bello, прагматичные аргументы в его пользу (хотя вряд ли они будут окончательными). Но все равно это все изначально не реалисты придумали. Поэтому вопрос: зачем им политреализм, если они им все равно не пользуются и переходят на дискурс теории справедливой войны?