Вселенная по Эйнштейну: почему время перестало быть абсолютным В 1905 году двадцатишестилетний служащий швейцарского патентного бюро опубликовал несколько работ, каждая из которых могла бы обеспечить физику место в истории. Он объяснил фотоэффект, дал теоретическое описание броуновского движения, сформулировал специальную теорию относительности и показал связь массы и энергии... Казалось бы, после такого научный мир должен был немедленно распахнуть перед Альбертом Эйнштейном все двери. Но наука устроена несколько сложнее... Революции в физике редко начинаются с фанфар. Чаще новая идея сначала появляется в журнале, затем несколько специалистов недоверчиво перечитывают формулы, кто-то пожимает плечами, кто-то пишет письмо коллеге — и лишь спустя годы становится понятно, что привычная картина мира уже изменилась. В то время как Эйнштейн продолжал ходить на службу… Физик, которого ещё почти никто не знал: временны́е странности В 1905 году Эйнштейн работал техническим экспертом третьего класса в Федеральном бюро интеллектуальной собственности в Берне. Его обязанностью было изучать заявки на изобретения — прежде всего устройства, связанные с электричеством и передачей сигналов. Работа эта, как ни странно, имела свои преимущества. Эйнштейну постоянно приходилось мысленно разбирать механизмы на части: Что именно здесь измеряется? Как синхронизируются часы? Каким образом передаётся сигнал? Что происходит в действительности, а что лишь предполагает автор заявки? Для будущего создателя теории относительности это было почти идеальным интеллектуальным тренажёром. Однако университетского положения у него по-прежнему не было. Его статьи читали. О них спорили. Но сам автор оставался человеком, который по утрам отправлялся не в физическую лабораторию, а в учреждение, где рассматривались патенты. Ситуация начала меняться после того, как на работы Эйнштейна обратили внимание известные физики. Особенно важным оказался интерес Макса Планка. Того самого Планка, который несколькими годами ранее ввёл в физику идею квантов энергии. Планк быстро понял, что статья Эйнштейна о движущихся телах — это не очередная попытка слегка поправить механику Ньютона. Перед ним находилась новая система представлений о пространстве и времени. Именно признание со стороны учёных такого масштаба постепенно превращало неизвестного патентного эксперта в заметную фигуру европейской физики. Главная странность специальной теории относительности (о ней в след. главах) заключалась даже не в формулах. Формулы можно было проверить. Гораздо труднее было принять их смысл. На протяжении столетий физика исходила из почти очевидной мысли: существует единое время, одинаковое для всех. Часы могут идти неточно. Наблюдатели могут ошибаться. Сигнал может запаздывать. Но где-то за всеми этими техническими несовершенствами будто бы существует настоящее — абсолютное! — время. Исаак Ньютон прямо говорил об абсолютном времени, которое течёт равномерно само по себе. У Эйнштейна такого времени больше не было… Представим два события, происходящих далеко друг от друга. Для одного наблюдателя они могут оказаться одновременными. Для другого, движущегося относительно первого, — уже нет. Причём дело не в неисправных часах. И не в том, что кому-то неправильно сообщили время. Различие возникает в самой структуре измерений пространства и времени. Это было чрезвычайно трудно представить. Даже сегодня, когда теория относительности входит в учебники, человеческая интуиция продолжает сопротивляться ей. Мы живём при скоростях, ничтожных по сравнению со скоростью света, поэтому в повседневной жизни релятивистские эффекты практически незаметны. Самолёт, поезд и автомобиль движутся для физика почти одинаково медленно. Но если приблизиться к скорости света, привычная ньютоновская картина начинает разрушаться.