ВСЕВЕДА🕊

«Тебе ещё сорок лет пахать, малыш»: как омбудсмен и академик слепили человека-трудоголика Сначала тихо, по-деловому выступила уполномоченный по правам ребёнка в Москве Ольга Ярославская. Она осмотрела подведомственное поголовье и вынесла вердикт: дети рвутся в бой. С двенадцати лет, говорит, почти все хотят работать летом. А закон не велит — только с четырнадцати, и то с родительского согласия. Непорядок. Надо снижать планку. Дать мальчикам и девочкам лопаты, метлы и кассы — пусть трудятся, раз душа просит. Общество, слегка почесав затылок, промолчало, и вроде как, согласилось. В конце концов, двенадцатилетний пацан, разносящий газеты, — это даже трогательно. Пахнет детством, советскими тимуровцами и ранним пониманием цены рубля. А потом слово взяли взрослые дяди в белых халатах и высоких кабинетах. Академик Онищенко и министр Мурашко, «не сговариваясь», выкатили следующий тезис: молодёжь в России — это граждане до сорока лет. Потому что здоровье нынче крепкое, активность высокая, да и семьи создают после сорока. Логика железная, не поспоришь. Но именно в этот момент две новости, столкнувшись лбами, породили чудовищный по своей красоте парадокс. Давайте проследим судьбу условного двенадцатилетнего Васи, которому омбудсмен Ярославская торжественно вручила трудовую книжку и отправила мести платформу. Итак, Васе двенадцать. Он работает. У него стаж. Он встаёт в шесть утра, потому что бригадир не посмотрит на возраст, а план по благоустройству не ждёт. Проходит год, два, пять. Васе семнадцать. Позади пять лет непрерывного труда. Он матёрый кадр, у него мозоли и профессиональное выгорание первой степени. Но общество, следующее заветам Онищенко и Мурашко, смотрит на него с умилением: «Ты ещё не просто молодой, ты даже не юноша. Ты, Вася, эмбрион. У тебя юность продлится до тридцати». Васе двадцать пять. Тринадцать лет стажа. Он бригадир той самой платформы. У него седина, радикулит и глубокое знание дворницкого дела. Но по паспорту он всё ещё «юноша», которому рано думать о серьёзной карьере. Ему отказывают в повышении: «Молод ещё, Вася, побегай с метлой, наберись юношеской резвости». И Вася бегает. С метлой. С тринадцатилетним стажем. Васе тридцать пять. Двадцать три года беспорочного труда. Он, наконец, вступает в «молодость». Коллеги дарят ему открытку: «С вступлением в лучший возраст! Желаем творческих успехов и лёгкой метлы!» Вася пытается взять ипотеку. Банк сомневается: «Молодой человек, вам всего тридцать пять, где ваши поручители-родители? Приведите папу с мамой». Папа с мамой, к слову, сами ещё числятся где-то в «зрелости» и пашут на соседнем заводе — им по шестьдесят, они как раз доросли до ответственных должностей. Васе сорок пять. Тридцать три года стажа. Он наконец-то «зрелый специалист». Его приглашают в кабинет, жмут руку: «Ну всё, Вася, ты созрел. Доверяем тебе участок». Вася получает первую в жизни руководящую должность. Его подчинённые — двенадцатилетние пацаны с новенькими трудовыми книжками, которым омбудсмен Ярославская ранее разрешила мести ту самую платформу. Круг замкнулся. Где-то далеко, на горизонте, маячит пенсия. До неё ещё тридцать пять лет. Вася прикидывает в уме: если молодость до сорока, зрелость до шестидесяти пяти, а там ещё пожилой возраст до восьмидесяти, то на пенсию он выйдет аккурат к тому моменту, когда его трудовой стаж перевалит за шестьдесят пять лет. Это будет торжественный день. Его поздравят в коллективе и предложат, пожалуй, прилечь отдохнуть. Навсегда. Главный итог этой невольной коллаборации омбудсмена и академика прост: работать ты начнёшь, когда ещё веришь в Деда Мороза, а закончишь — когда уже сам на него похож. Вся жизнь — один сплошной трудовой договор. И ни одного дня, проведённого в легкомысленной праздности. Потому что детство отменили с обеих сторон: и снизу подрезали, и сверху накрыли седой «молодостью» до сорока. Осталась только работа. Много работы. Начинай, Вася. Тебе ещё пахать и пахать.