ВСЕВЕДА🕊

Теперь на очереди Англия. Конституционалистский язык середины века тоже вырастает не из пустоты, а из вполне определённого гуманистического источника, только другого разлива. Джеймс Харрингтон пишет свою «Океану» в 1656 году, откровенно заимствуя аппарат у Макиавелли и у венецианской республиканской традиции, то есть у того самого гражданского гуманизма Флоренции и Венеции, который был плотью от плоти итальянского Возрождения. Левеллеры в «Народном соглашении» 1647 года формулируют идею всеобщего избирательного права для мужчин на языке, пропитанном не богословием, а римским правом и антикварной ученостью юристов вроде Селдена, который восстанавливал, а зачастую попросту изобретал миф о «древней конституции» англосаксов, будто бы гарантировавшей свободу до нормандского завоевания. Это чистой воды гуманистическая техника: обращение к древности как к источнику легитимности настоящего, тот же приём, которым итальянские гуманисты полтора века раньше воскрешали Цицерона и Тацита против схоластики. Иными словами, оба явления и английский конституционализм, и парагвайский коммунистический эксперимент это гуманизм, вернувшийся с чёрного хода после того, как его выгнали в парадную дверь. Только английская ветвь несла с собой республиканско-правовую, псевдо антично-юридическую сторону наследия Возрождения, а иезуитская - утопически-коммунистическую, восходящую к мысли Мора и к платоновской традиции идеального государства, которую орден культивировал в своих коллегиумах едва ли не тщательнее, чем кто-либо в Европе. Не стоит забывать: иезуитское образование само было продуктом гуманистической революции в педагогике Ratio Studiorum строился на классической словесности, риторике, драматургии, тех же дисциплинах, которыми гордился studia humanitatis столетием раньше. Орден, обвиняемый в мракобесии, оказался одним из главных хранителей и трансляторов именно гуманистического, а не средневеково-схоластического — образовательного канона. Здесь и рождается парадокс: враги свободной мысли у себя дома в Европе, иезуиты за океаном строят общество, воплощающее ренессансную утопию куда буквальнее, чем осмелилась бы любая протестантская республика. Если это реванш, то реванш горький и недолгий для обеих сторон. Английская линия в итоге победит — но лишь через кровь гражданской войны, через казнь короля и полтора десятилетия республиканских экспериментов, прежде чем осесть в компромиссе 1688 года, который сами англичане предпочтут называть «славным», то есть бескровным, вычеркнув из памяти всё, что было пролито до того. Парагвайская линия погибнет иначе и более показательно: не протестантские еретики, а собственные католические монархи — Помбал в Португалии в 1759-м, Карл III в Испании в 1767-м — уничтожат орден именно потому, что редукции стали слишком независимым, слишком успешным и слишком нерыночным анклавом внутри абсолютистского и уже вполне просвещённого, вольтерьянского по духу государства. Иезуитов изгонят не за суеверие, а за то, что их утопия оказалась работающей альтернативой нарождающемуся имперскому фискально-коммерческому порядку, который равно не терпел ни феодальных вольностей, ни религиозных государств в государстве. В этом смысле у английского конституционализма и парагвайской теократии общий и настоящий враг - не средневековье, которое оба якобы преодолевали, а новорождённый рационализированный абсолютизм восемнадцатого века, готовый поглотить любую форму коллективной автономии, будь она облечена в язык прав или в язык общего амбара. Возможно, поэтому оба сюжета плохо укладываются в привычную схему, где Возрождение аккуратно заканчивается около 1550 года, уступая место конфессиональной эпохе. Гуманистическая энергия не иссякла, она расщепилась и продолжала работать ещё полтора столетия под чужими именами: юриспруденции, миссионерского усердия, антикварной науки, пока не была окончательно приручена и переработана уже другой эпохой, той, что назовёт себя Просвещением и присвоит себе монополию на разум, старательно забыв, кому на самом деле обязана языком свободы и языком общего блага.