Русские Новости

Несколько дней назад случился грустный юбилей - исполнилось бы 40 лет Егору Просвирнину, если бы он пять лет назад не выбросился из окна на Пушкинскую площадь в измененном состоянии сознания. Егор был, конечно, щедро одаренный тип - образцовый публицист, идеолог, агитатор и, главное, создатель нового, что вообще-то мало кто может. Он был крэйзи даймонд русской журналистики - и, может быть, что-то существенное не только было придумано им, но и оборвалось с его гибелью. Есть ли хоть одно имя, возникшее после него в этой, широко глядя, профессии, которое было бы легко назвать, без мучительного припоминания, и чтобы вы все тоже знали этого человека, если я его назову? Нет таких. Так что Просвирнин был чуть не последней нашей журналистской, буквенно-публицистической знаменитостью, последним персонажем-событием, и даже умер он, увы, исторически, как положено рок-звезде. Важнее, однако, подумать не о том, "каким он парнем был", пересказывая занятные бытовые случаи или обсуждая трагическую невоздержанность в допингах, но - оценить то дело, в которое он вложил свою жизнь. Перспективы этого дела - теперь, когда нет его, и нет многих других, кого мы ценили. Дело это - русский национализм и "горизонтальная", то есть обращенная к людям, а не к "инстанциям" политика (и такая при этом политика, что делается в России и для России, а не - "все правильно сказал Славой Жижек о том, что Украина это моральный центр в борьбе добра и зла, но почему же он говорит о геноциде в Газе, ну как же так, эх...", с такого рода горизонтальной политикой все, к сожалению, прекрасно). И тут нужно сказать неприятную вещь. Дело это мертво. По крайней мере, сейчас, а дальше - кто знает, что дальше, катастрофа или спасение. Но если бы тот же Просвирнин был жив, он бы, с изрядной вероятностью, был бы посажен, назначен иноагентом или экстремистом-террористом. Характерно в этом смысле, что власть не может успокоиться даже после его смерти, и тираж книги с его текстами (направленными в том числе против Украины), которую собрали его друзья после него, был конфискован, и так и не дошел до продажи. И это логично. У нас сейчас воплощена, если угодно, утопия ГБ, она же - антиутопия из юмористики Щедрина и Жванецкого, и задушено все, в чем можно заподозрить ну хоть минимальную политическую самостоятельность. Но если бы только это. Через тридцать пять лет после СССР мы можем уверенно сказать, что химерическая "казенная советская нация" по-прежнему давит и глушит в России даже и робкие намеки на то, что здесь возможна нация русская, что здесь заново возможен - хотя бы гипотетически - какой-то "политический русский человек", а не только "чиновник и бюджетник" с майонезом и носками на 23 февраля. Егор Просвирнин, как и Константин Крылов, которого тоже приходится вспоминать с тоской, как и Лимонов, - пытался найти другой, несоветский общественный стиль, который мог бы помочь родине избавиться от ведра живых вшей, цитируя точно обозначившего наш казенный пафос Сорокина. Но тщетно. Все они умерли, а милые существа из того ведра - живы. Ведут ритуальную борьбу с агрессивным блоком НАТО, поздравляют "население" с днем единства народов, запрещают переходить улицу без пропуска с тремя печатями, отсчитывают русскую историю от Ленина-Сталина, и тихо организуют родственникам паспорта нужных стран, куда будут увезены потомки, а с ними и все наворованное. Как и положено в Африке. Егор не дожил до того, чтобы Россия "состоялась". Вероятно, никто до этого не доживет. Остается любить ту, что есть, - и вспоминать тех, кто исчез, с растерянностью и печальной любовью.