Вожак

Барханы малиновые да соли упряж, ты меня, край родной, поцелуешь в темя и тут же забудешь: отвесные пьяницы милостыню у солдат просят, глазами кесаревыми поводя, стеклом разбитым обувь мажут, хмуро гундосят, почему в поле не прибило тебя. *** Трещать гремучими швами может, гореть может, опять кордон, пьяная таможня с отпускниками, патроны в отхожем месте, я тебя ненавижу, я тебя люблю, край угольный, край проданный, поднебесный. Стёрся орёл на жёлтом предплечье, тельняшка прокажённая, медный человекобог, «браток, кончай нести околесицу, дай сделаю глоток — ... если закат кровавый, значит, сегодня умерло много...», или кто-то понты колотит перед новоприбывшими, зубы трещат, как галька под колёсами. Ссохла улыбка моя, как от удара дышло — мы гребём по земле, командир, ледяными вёснами: и не чаем её, не слышим. *** Царь послал разбираться опричнину — она сгинула от морозов, мы, как тощие птицы, ютимся по чердакам земли, осоло, верно, глотаю слюну, осколок, братан, обработав, обязательно всковырни загноится же. Речь становится монолитной, осиянна улыбчивым гулом, и глаза, как гнилые сливы сок пускают в ресницы чернопрудные. *** Баса, баса, басана, басаната, басаната, наклепала с типуна чёрного солдата, между мёртвых, полумёртвых, шепчешься на божьем, ропщет кто-то, мелит кто-то о полях горючих, раз мы живы, раз мы ходим смертными излучинами. *** Сон отхаркивая волглый, тишина рождается, не сомлеть ей сопками тягучими, к успению поспевают в полях ковуны, и смерть, задыхаясь в падучей, пену морскую пускает, а ты, став полем подсолнухов, снишься мне в белой фате подступающей осени, обнажённой, словно до корня оскоплено дерево, словно ресницы твои — окказия в набате зрачков, а беглые сумерки не дают выдоху: визг, удар и кто-то отходит под плющом первоутреннего тепла в туманном поте. 17. 09. 26