Заместителю начальника Самарского бюро судебно-медицинской экспертизы Дмитрию Андрущенко, задержанному в декабре прошлого года, предъявили обвинение по ч.6 ст.290 УК РФ — «Получение взятки». Своей вины он не признал, однако подписал контракт с Министерством обороны и отправился на СВО. Осуждать его за этот выбор никто не вправе. Это его жизнь и его решение. Но меня интересует другой вопрос. Почему ушёл именно Андрущенко, а не кто-то другой? В Самаре, впрочем, как и по всей области, вокруг деятельности моргов годами возникают истории, от которых кровь стынет в жилах. Тела умерших, судя по рассказам родственников, фактически превращались в разменную монету. Хотите достойно похоронить близкого человека? Платите. Не хотите? Тогда, по свидетельствам заявителей, выдача тела могла затянуться. Звучали и вовсе чудовищные обвинения: тела якобы доставали из холодильников и оставляли возле батарей. Сигналы поступали, родственники жаловались, журналисты публиковали материалы, надзорные органы проводили проверки. Но скандалы постепенно затихали. Андрущенко предъявили обвинение по особо тяжкой части статьи о взяточничестве. Однако главный вопрос даже не в конкретном фигуранте. Как предполагаемая система поборов могла существовать годами и почему многочисленные жалобы не привели к публичному разбирательству? И здесь мы подходим к человеку, которого я неоднократно упоминала в своих публикациях, начальнику Самарского бюро судебно-медицинской экспертизы Алексею Манцагову. Должностей и регалий у него хватает. Руководитель учреждения, главный внештатный специалист, участник комиссий и совещаний. В своём кресле он находится далеко не первый год. Руководил бюро и тогда, когда появились скандальные кадры, жалобы родственников и сообщения о проверках. Насколько известно из публичной информации, обвинений по этому делу Манцагову не предъявляли. Об отстранении или дисциплинарных взысканиях также не сообщалось. Сам он в интервью называл происходящее «провокациями», утверждая, что родственников подстрекают ритуальные агентства. Провокации… Очень удобное слово, особенно когда речь идёт о людях, потерявших близких, и обвинениях в попытках заработать на их горе. Теперь заместитель начальника БСМЭ стал фигурантом уголовного дела и отправился на фронт, а его непосредственный руководитель продолжает занимать свою должность…Но если в учреждении годами происходили нарушения, куда смотрело руководство? Общественности до сих пор не представили внятных ответов о роли руководства БСМЭ в этой истории. По крайней мере, мне неизвестны опубликованные результаты проверок, позволяющие понять, как оценивалась работа начальника бюро. За всеми этими уголовными делами и должностями стоят люди, которые теряли родных и, по собственным свидетельствам, сталкивались с требованиями денег. Многие платили просто потому, что после смерти близкого человека не оставалось сил бороться. Хотелось лишь забрать родного человека и достойно предать его земле. Куда уходили деньги? Кто их получал? Кто определял правила? И насколько руководство учреждения было осведомлено о происходящем? Хотелось бы услышать позицию регионального Минздрава и правительства Самарской области. Что показали проверки? Какие нарушения установлены? Кто отвечал за организацию работы? Почему многочисленные скандалы не привели к понятным общественности выводам?Или снова ограничимся привычным набором: проверили, нарушений не обнаружили, продолжаем работать? Когда речь заходит о достижениях, руководитель всегда первый. Когда начинаются проблемы, внезапно выясняется, что за происходящее отвечал кто-то этажом ниже. Именно поэтому меня интересует не только судьба Андрущенко, но и всей системы, в которой подобные истории стали возможны. Потому что молчание не заменяет ответов. Особенно когда речь идёт о тех, кто уже никогда не сможет рассказать, что с ними происходило.