Вчера про баню заговорили, и я вспомнила, как терпеть ее не могла в детстве. Особенно общественную. Не так уж часто я там бывала, слава предкам, но то ощущение обреченности неизбывно. Как медленно расплетала косичку в предбаннике, раздевалась и складывала на скамейку одëжку, пряча поглубже трусики и с ужасом представляя: вдруг их наденет кто-то чужой. И шагала, маленькая и беззащитная, в парилку, как на эшафот, стараясь не смотреть по сторонам - вот где ужас-то эсхатологический! Как мама крепко держала за руку, чтобы я не поскользнулась и не грохнулась. Как она в десятый раз рассказывала историю про Вальку, которая случайно прислонилась к печке: "Вот такенный ожог во всю ногу, так замуж и не вышла, бедная". А в парилке на полке было совсем невыносимо, но мама велела считать до сорока, и когда уже, казалось, ангелы вострубили о скорой нашей встрече, она разрешала спуститься и посидеть немножко на корточках возле двери. Как щипало глаза от едкого мыла, и невозможно их было открыть, ни за что и никогда. Как мама скребла по спине жесткой вихоткой, будто сдирала кожу. "Ну-ка обопрись о лавку руками, а то мотыляешься, как былинка на ветру!" "Кто это - былинка? - проносилось в голове. - Которая раньше жила-была, а потом сгинула? Наверняка тоже в бане!" "Господи, одни ребра да кости, - продолжала ворчать мама, - в чем душа только держится... " А душа к тому моменту держалась уже на сопельке. Помните: "Раз! Два! Два на веревочке... Два на ниточке... Два на сопельке! Сопелька тянется, тянется... Три!" Откуда-то из глубин таза, в котором полоскали мыльную вихотку, всплывало слово "чистилище". Единственный приятный момент - это когда в самом конце окатывали с головой прохладной чистой водой. Будто награждали за адские муки. Еще нравилось сразу после чистилища чаëвничать. Это уже в деревне, когда дедушка срубил в огороде свою баньку с маленьким окошком и мохнатой паклей, торчащей из круглых брёвен. Мои двоюродные братья и сестры усаживались за большой стол с самоваром, доставали сушки и печенье из буфета, перекладывали из банки в тяжелую хрустальную вазочку малиновое варенье. И сидели рядком, как наливные яблочки. А румяная бабушка, с такими яркими глазами, как у молодой девчонки, прихлебывала горячий чай из большой кружки и протяжно выдыхала: "Хорошооо!"