Виттель. Реальность

Сначала я узнал о нём, как о Капитане Селёдкине, хозяине лучшей рыбной лавки в Москве. Потом, когда у Лёши Алешковского вышла книга, к которой я писал предисловие, оказались за одним столом, познакомились вживую и я узнал его как человека. Прекрасного человека. На ещё чуть позже я начитал читать его рассказы. Я не люблю Довлатова, иначе бы сравнил с ним. Но Олег человечнее и на мой вкус талантливее. И тут я попросил друзей, которые бывают на наших концертах, написать свои впечатления, любые, не обязательно положительные. И Олег написал. Я вообще сентиментален как хозяйка борделя в Житомере, но тут реально разрыдался. Спасибо, Капитан. И да, у него тут новый каспийский залом в магазине, так весь не скупайте. Он мой. Кстати билетов осталось штук пять. Нет, не реклама. — Давай жену мою вдвоем? — предлагает заметно поддатый человек, деликатно касаясь моего плеча. — В смысле? — переспрашиваю я, и на всякий случай делаю полшага назад. — Ну с двух сторон. Я спереди, ты сзади. Давай? Он тоже отступает в сторону и я вижу за его спиной приятную молодую девушку, сидящую в инвалидном кресле. — Братан, сами не справимся, тут повороты крутые. Будь человеком? Мы начинаем спуск. — Я Данила, — представляется Данила. — Данила-мастер. Если что-то по гробовым делам, это ко мне. Фото высеку керном по камешку — Паустовский позавидует. Не дай бог, конечно. — Паустовский — поэт, — говорю. — Какая уж тут зависть. — Не, — поправляет меня Данила, — Паустовский — писатель, по типу Пришвина. Он просто памятнички фотографировал, все знают. Коллекцию создавал из необычных. По всему СССР ездил. Такой заскок был у человека. Колесные спицы больно врезаются в руки. Впереди еще два поворота. — Вы простите, — говорит девушка, — и спасибо вам огромное за помощь. Так-то самой не съехать. Придумали тоже конечно место для чтений. Шею свернешь, пока доберешься. Ступеньки, ступеньки. — Я обычные стихи на болте крутил — сообщает Данила. — Лермонтова там, Пушкина. Вообще не цепляет. Ты любишь стихи? Нравятся тебе? — Ну да, — говорю. — я и сам пишу иногда. Ну и читать нормально, когда за душу берет. — Поддал, и все что угодно за душу возьмет, — уверяет Данила. — Я один раз в жопу был по синеве, спать прилег, а там за стенкой стихи читали. Я и кайфанул. А потом оказалось — это у соседей трубы гудели. Ебать, поэзия. — Не знаю, — говорит девушка, — Кузьмин писал — умереть можно. И этот, как его. Ну который «Все я жду, что с ёлки мне тебя подарят». — Слуцкий, что ли? — пытается угадать Данила. — Или Шпаликов? — Шпаликов тоже сила, кивает девушка. «Выстрел, дым, сверкнуло пламя, Ничего уже не жаль. Я лежал к дверям ногами - Элегантный, как рояль», — цитирует она. — Еще этот, как его, — пытается вспомнить Данила, — ну этот… Лен, как его? — Григорьев? — Не, Григорьев смешные писал, он же тоже алкаш был: «Жену свою я не хаю, и чего-то там такое пам-па-рам, не брошу. Это со мной она стала плохая, а взял-то я ее хорошею». — Да, да, — улыбается Лена, — «Пъем пытаясь не упасть, мы бутылку за бутылкой, есть хотим, но не попасть ни во что дрожащей вилкой» — это же тоже его. Мы добираемся до нижнего помещения и останавливаемся перевести дух. Я осматриваюсь. Небольшая сцена, гитары, комбик. Разнокалиберные столы и стулья, двух одинаковых не найти. — Концерт тут будет? — спрашиваю. — А ты не в курсе, что ли? — удивляется Данила. — Не в теме? — Увы. — Вот чудак человек! Тут чувак стихи читает, а второй ему на гитаре подыгрывает. И кирнуть можно нормально, сверху кафе, оттуда приносят. Недорого. — Стихи под гитару? — уточняю я. Сильно, наверное. Но не моя тема. Ладно, пойду. Давайте, рад был познакомиться. — Подождите, — говорит Лена. —Присядьте на секунду. Присядьте, присядьте. Я облокачиваюсь на спинку стула. Она ненадолго задумывается, потом начинает тихо читать: «Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге — и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях…» Я сразу понимаю, что останусь. Что теперь просто нет смысла уходить отсюда. Нужно быть здесь. — Это Альки стихи. Она их двадцать лет назад написала, еще в ЖЖ. — А Чемоданова прочти, Лен, — просит Данила. — Про шлюх. Лена сразу же начинает читать без остановок и пауз: «и на самой враждебной планете нас пускали в любой ресторан, в социальных сетях в интернете мы логинились ким и буран и чужие скребли по обшивке а в скафандрах мы прятали шлюх но от скуки а не по ошибке мы открыли неправильный шлюз и тогда шишел мышел нам боком и тогда винни пухом земля а когда мы увидели бога как мы бились о борт корабля». — Да, — говорит Данила, — да. Не тому в школах учат. Отбивают начисто у ребятишек любовь к этому делу. Вот нахрена им в шестом классе Рубцов? А Майков? От Майкова взрослых подташнивает, а тут его детям суют. Я пожимаю плечами. — Поэзия бывает двух видов, — продолжает рассуждать Данила. — Одна душу наполняет, понимаешь? Как когда из прокуренного помещения вышел и вздохнул полной грудью. Я киваю. — Вот такую поэзию я на болту вертел, понял? Нормальные стихи тебя опустошать должны. Выворачивать наизнанку. Как будто поэт к тебе внутрь залез в грязных сапогах, и все там истоптал. От тебя только оболочка должна остаться, понимаешь? Вот тут такое сейчас и будет. — Ого, — говорю. — Вот тебе и ого. Да, Лен? Лена согласно кивает. — Знаете, — говорит она мне, — это, действительно очень крутое ощущение. Сидит перед тобой человек на стуле и читает с экрана телефона стихи. Одно стихотворение за другим. Читает, не декламирует. Декламаторы вообще поэзию убивают, замечали? Слишком много себя добавляют к тексту. И наоборот тоже бывает. Никто не читал стихи Бродского так плохо, как сам Бродский. — Возможно, — говорю я. — Вот. А здесь такая эмоциональная баня получается. Тебя каждое стихотворение нагревает изнутри, как будто на каменку раскаленную воды поддали. А потом прошибает так, что ты и не поймешь, где ты, где не ты, где верх, а где низ. Мужики взрослые реветь в голос начинают. И никто этого не стесняется. — Оставайся, братуха, — говорит Данила. — сам все увидишь. И прочувствуешь. Сам потом ходить будешь постоянно. И друзьям рассказывать. Я остался и увидел. И прочувствовал. Пятого опять пойду. Билеты только заранее нужно брать, мест там немного. https://vittel.store