Велецкие тетради

(она тогда в трудилась в ателье, а я пристроил в фотомастерскую). Я пробовал всучить сестру Илье. Она не всучивалась ни в какую. Илья ушёл в священники и там, как хряк разъелся, как гиппопотам – доныне исповедует народец, наливку пьёт и садит огородец. Он стал попом, как стукнул четвертак, 250 и служит, как педант, по типикону. Живёт с Алёной – я надеюсь, так, как не противно богу и закону – чем сам я прихвастнуться не могу. Но сам порок, гнездящийся в мозгу я гневно отвергаю всей душою и с ним борюсь, как с умственной паршою. Семь лет отдав с Алёной житию, я был ей верен – выношу за скобки несостоявшуюся попадью. 260 Я ездил то и дело на раскопки, куда она со мной сновала – та, которая, отрекшись от креста, тогда взяла себе в супруги тюрка. Но наша с ней, пардон, миниатюрка сказалась на Алёне. Зрел развод. От недостатка норадреналина я в дневнике писал такую вот хреновину в манере Гёльдерлина: «Я днесь нырнул в пучину талых вод, 270 А там, на берегу, конезавод, И снега тальк, и куст отцветшей розы, И всей природы вялые некрозы. Я вспомнил час, как чахлые сыны Седого Рима пухли от застолий, А с Одера и Рейна шалуны Напихивались кучно в Капитолий, И дщери стоеросовых тупиц, Квадриге Феба и её ступи́ц давая импульс, хаяли Данаю, 280 пока германцы пёрли по Дунаю...». Забыл, что дальше – памяти изъян (мне всё же сорок девять, извините). Но точно помню: в тексте был Траян, а плюс к тому отлитая в граните лихая фраза «пели най-най-най», с которой вновь срифмован был Дунай... Такой вот эскапистской херотою я занят был весною холостою, когда Алёна хлопнула дверьми 290 (межкомнатной, а вслед за ней входною) – весь год она была то ми-ми-ми, то при сестре впадала в паранойю. Бумаги подписали без грызни, но вот Илья – возьми да прокляни. И хоть перевернули мы страницу, но я со стрессу угодил в больницу. И там со мной опять была сестра – но только медицинская... «Комедья»! Бесячий фарс, бесовская игра – 300 нет связных слов, одни лишь междометья. Она была со мною так добра – сидела возле моего одра, а встав, и час, и два, и три стояла, с заботой поправляя одеяло. Мы брачевались. Отдавая дань её любви, я всё же без восторга к ней возвращаюсь мыслью. Иордань... Трагично, да... Но дочери парторга – ей – в юности хотелось женихов 310 влиятельных, но папочка с верхов слетел со всем своим эсесесером и кончил психоневродиспансером. Так был упущен шанс на брак и блат – по крайней мере, в прежних габаритах. С трудом надевши сестринский халат, в мечтаниях о бывших фаворитах, она зачем-то влезла на меня и потащила в загс, не временя. Увы, неконгруэнтность притязаний 320 у ней была, пожалуй, несказанней,