Велецкие тетради

205 Магический пантеизм Кублановского. В русской несоветской (эмигрантской и диссидентской) поэзии был распространен любопытный синтаксический прием: предложения как бы не имели подлежащих (либо же таковые менялись от строки к строке). В стихотворениях этого жанра не было смыслового центра. Предпочтение отдавалось безличным глаголам. Ярчайший пример подобного стиля – поэзия Юрия Михайловича Кублановского (1947). Чтобы понять, что именно находится в фокусе внимания поэта, нужно по несколько раз перечитывать строфу. Я совсем не поклонник такого способа организации поэтического текста, но Кублановский – тот случай, когда я вынужден удариться в пафос: это маг, умеющий писать нечеловеческим образом. Не в том смысле, что его стихи божественно хороши – речь о том, что людям не свойственно так думать и излагать мысли. Ю. М. владеет непостижимой техникой – писать ни о чем и ни о ком (в 90% его текстов нет ни героя, ни действия), но так, что у читателя возникает ощущение обоженности каждого слова. У меня есть претензии к «безличной» поэзии, но не могу не признать, что Кублановский – гений, хакнувший русский язык. Я не понимаю, как он творит свое колдунство (стилизоваться можно и под него, но это будет лишь копирование формы, а он замечателен мироощущением, а не техникой стихосложения). Ну вот, например, первый фрагмент триптиха «Византия»: «Не по тулову вазы бежит голенастый ободряемый гончими мим. Просто волны смывают с уже безучастной Византии оливковый грим. Ту, которую исподволь Отче приблизил, на глазах от души покарал. И блазнит язычками коралловой слизи у подножия скал поджимающий крылья могильник эриний, по-над толщей морской донимавших хвою Константиновых пиний и елениных кедров тоской...» «О чем эта строфа? Какой предмет является центральным? Ответ обоснуйте». Поначалу такая поэтика раздражает – и только потом проникаешься ее медитативными вайбами. Кублановский не облегчает тебе задачи – это тоже подбешивает. Но важно сказать, что у Ю. М. нет задачи играть с читателем – он совсем не по части всяких там литсмехуечков. Иногда разгадки кроются в названии – «В марте 1965» начинается так, что не сразу соображаешь, кто есть Никита Лысый, но на помощь приходит означенная дата: «Еще стволы морозцем лачило в лжебелокаменнодвуликой, а уж капель грачей дурачила и отливала голубикой. По площадям блестели отмели, еще не кончились занятья, еще дельцы сердец не отняли у храмин и хором Зарядья. Лишь за зубцами в дымке рисовой подложно золотили главы и в отруби Никите Лысому не смели подмешать отравы, дозволив корешу опальному в удушливом хлеву эпохи потыкаться по-погребальному в последние живые крохи». Кублановский интересен тем, что у него вообще нет разделения на пейзажную, любовную и патриотическую тематику (к слову, взгляды у него более чем адекватные – прорусские, антилиберальные и антисоветские). Все его творчество синкретично и пантеистично. Прекрасно сказал об этом Бродский: «Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Его техническая оснащенность изумительна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака». Вот, как пример единства двух планов, начало стихотворения, написанного в эмиграции, – «Возвращения» (1986): «В уксусе пламя жемчужное – солнце варяжское, вьюжное в пору затмения. Площадь с трусящей волчицею. И над безлюдной столицею райское пение». Концовка: «Стекла с крупицами. Кладбище с птицами за снегопадом с ветками липкими, тропами скрипкими. Родина рядом». Кублановского любил не только Бродский, но и во многом перпендикулярный ему Солженицын: «Поэзии Кублановского свойственны упругость стиха, смелость метафор, живейшее ощущение русского языка, интимная сродненность с историей и неуходящее ощущение Бога над нами». Очень хорошо и очень точно – я бы только заменил «Бога над нами» на «Бога повсюду». Тогда стало бы ясным, почему в его стихах нет героя и действия – у него бог будто пришел в мир и упокоился. Ему-то Ю. М. и посвящает свои пантеофильские акафисты.