Велецкие тетради

91. К Мандельштаму «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда. И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый, Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье — Обещаю построить такие дремучие срубы, Чтобы в них татарва опускала князей на бадье». Слава Мандельштама удивительна. Любовь к нему объединяла выдающихся авторов с принципиально различными эстетическими вкусами — Иосифа Бродского, Эдуарда Лимонова, Бориса Гребенщикова, Константина Крылова. Да, каждый из них называл Осипа Эмильевича в числе любимых поэтов. Для меня же его творчество — это воплощенное издевательство над русским языком, это худшее, что происходило с ним за всю историю. Нельзя сказать, что Мандельштам — плохой поэт или что он вообще не поэт (отнюдь). Слабых поэтов — миллионы (сегодня уж точно, буквально миллионы). Мандельштам — анти-поэт. Он даже не смешной и не забавный — как, например, Хармс. Дело куда хуже: он буквально кощунствует над русским языком — и в этом смысле является самым-самым советским поэтом (я бы даже сказал, эталонным советским поэтом). Набоков в постскриптуме к собственному переводу «Лолиты» на русский писал: «История этого перевода — история разочарования. Увы, тот „дивный русский язык“, который, сдавалось мне, все ждет меня где-то, цветет, как верная весна за наглухо запертыми воротами, от которых столько лет хранился у меня ключ, оказался несуществующим, и за воротами нет ничего, кроме обугленных пней и осенней безнадежной дали, а ключ в руке скорее похож на отмычку». Иными словами, тот русский язык, который знал Набоков, ко времени написания «Лолиты» уже исчез — его, понятное дело, нет в Америке, но нет его и в Советской России. Для Набокова эта замена русского советским — трагедия. Так вот, Мандельштам — если не убийца нормального русского языка, но точно соучастник убийства. Это даже не Андрей Платонов, коверкающий в «Котловане» родную речь для передачи новой (без) духовной атмосферы. Нет, Мандельштам пишет без сарказма или гротеска — напротив, он вполне серьезен и даже пытается на свой лад поженить русскую речь с европейской культурой (отсюда бесконечные отсылки то к Античности, то к Библии). Это-то самое страшное — если бы в его стихах был бы китч, было бы даже интересно. Вместо этого в каждом тексте происходит изнасилование русской речи — но не вероломное, а даже несколько целомудренное: вот речь обмерла от революционного ужаса, а нежный Осип Эмильевич аккуратно прилег под бочок, пристроился. Получилось невинно и как бы по согласию. Но важно сказать, что здесь нет никакой злой воли. Наш герой не хотел глумиться над языком — просто он плохо его знал, потому что русский у него был не родной. В предисловии к солидному изданию его сочинений говорится: