Пытаясь прокомментировать вчерашнее вранье Владимира Путина о российском законе об иноагентах, объявленный иноагентом z-автор и военный волонтер Роман Алехин демонстрирует чудеса смысловой эквилибристики. Царь хороший закон придумал, а злые бояре все опять испортили: «Когда на заседании СПЧ Владимир Путин снова сказал, что российский закон об иноагентах «не мы придумали, он был в США ещё в 40-е годы», — в этом есть часть правды. Но именно часть. …Действительно, первый вариант нашего закона напоминал американский FARA (был принят для защиты от нацистского влияния Германии). Там требуется лишь зарегистрировать деятельность, если человек работает по поручению иностранного заказчика и за его деньги — лоббирует, пишет отчёты, оказывает услуги. Никаких ярлыков на всю жизнь, никакого поражения в правах: просто отметка в базе данных Минюста США. И здесь Президент был точен: в основе действительно лежала идея прозрачности. Но дальше российское депутатство и чиновничество сделали то, что умеют лучше всего: «улучшили» инструмент до состояния дубинки. И вот тут и тогда начались расхождения. У нас есть две давние традиции. Первая — гиперисполнительство. Когда чиновник стремится не просто выполнить поручение, а выполнить его с запасом, чтобы не дай бог не заподозрили в мягкости. Вторая — запретительство. Управлять разрешениями сложно, а запрещать проще: написал норму потолще — и живи спокойно, всё под контролем. Поэтому начавшийся с прозрачности закон очень быстро оброс слоями ограничений: политическая деятельность, СМИ, физические лица, незарегистрированные объединения. Потом появилось «иностранное влияние» вообще без денег и повышенные налоги с ограничениями на профессию, преподавание, участие в выборах - то есть ограничение главных конституционных прав. И всё это — при отсутствии главного: процедуры доказывания и вообще процедуры. В США человек может спорить с Минюстом, доказывать, что он не действует по заказу иностранного принципала. Там есть понятие умысла, договора, отношений заказчик-исполнитель. Там есть суд и диалог, потому что нет цели - наказать, а есть цель высветить правду. У нас — внесудебное решение чиновника Минюста, которое сразу ограничивает конституционные права. Без слушаний, без возможности представить аргументы, без презумпции невиновности. Фактически — административная санкция, по последствиям равная приговору. «Попал под иностранное влияние» стало вообще резиновым выражением, которое никто не расшифровывает. Если я выбрал японскую машину вместо «Лады» — это уже что, влияние? А если читаю иностранные книги? Или учусь у зарубежных авторов менеджменту или маркетингу, а может изучаю НЛП у создателей? Где граница — никто не объясняет, но применяют регулярно. Владимир Путин прав ещё в одном: сам статус у нас не влечёт тюрьмы. Но российское уголовное право построено иначе. У нас санкции указывают не в самом законе за нарушение, а в УК. И вполне часто сажают за за нарушение требований, которых нет в США и которые трудно выполнить даже добросовестно. В итоге в США за десятилетия реальных приговоров — единицы и всё они связаны с сознательной и доказанной скрытной работой на иностранные правительства. И ещё одно отличие, о котором не сказали. В США закон постепенно смягчали: убирали наиболее жёсткие нормы, уточняли критерии, сокращали поле применения. У нас же — обратный процесс. Каждый год появляются новые слои ограничений, новые обязанности, новые запреты. Закон становится всё более репрессивным, а его применение — всё менее конституционным. Поэтому, если смотреть честно, российская система действительно начинала с попытки взять зарубежный аналог. Но итоговый продукт давно перестал быть похожим на FARA. Он стал инструментом не прозрачности, а давления и не регулирования, а поражения в правах. И уж точно не диалога государства с обществом. А сейчас руками некоторых региональных чиновников его начали превращать в инструмент расправы с любым региональным активизмом, даже созидательным и патриотичным, но неудобным конкретным местным чиновникам. В этом и есть главное различие», - Роман Алехин.